В небытии и на земле

      Редкие осенние облака, сгущавшиеся от ночных ветров, порозовели, небо подернулось желтой скатертью раннего рассвета. Щебет маленьких птиц смешивался с протяжными петушиными криками и басом собак.       Чанель, выйдя через кухонную дверь, кажется, плюнул в траву и двинулся к уже упомянутому дровянику, где все так же неизменно продолжал каждый день собираться с товарищами своими. А сегодня их встреча была особенно значительна для Пака - это был их последний шанс совершить покушение на Квона. Нетерпение юноши по отношению к этому человеку оттого делалось острее, что капитан казался не просто поработителем, но и тем внешним фактором, влияние которого осуществляется внутри человеческих душ и в сознании. Капитан Квон и все, что направляло Бэкхена против Морксаны, - все это и было тем условием, барьером между Чанелем и молодым солдатом, причиной всех тех страшных противоречий и в некотором роде даже измены собственной родине при столь необъяснимой любви к вирийцу, всех тех бессонных ночей за заученной и бездумной молитвой в углу.       Пак обошел дровяник, направляясь к стене, глядящей в лес. Под ней, засев за скатом дров, его уже поджидали пятеро приятелей. Чанель огляделся и сам присел за дрова, сильно скрючившись в спине.       -Либо сделаем это, либо подведем всю Морксану, - сказал он, в упор глядя на окружающих. - А если пропустим вирийцев вот так просто? Как после этого? Как?       Юноши переглянулись. В груди каждого из них трепетал страх, подсознательно они, даже не понимая, на что идут, чувствовали мелочность свою и беспомощность, но все были вдохновлены. Их одолевал зародыш того экстаза перед боем, когда уже не терпится вступить в самый раж схватки, ворваться в горячее ее пекло, в битву, когда руки трясутся и тело ноет. А как все это было для них романтично, и нерешительность пусть еще жила, но уже была побеждена их убежденной совестью, утвердившейся речью Пака. Чунмен кивнул другим, будто за короткие секунды переглядок между парнями произошел самый откровенный чистый разговор, и обратил свои глаза к Чанелю.       -У нас совсем нет времени думать, - Ким поднялся на ноги, за ним еще пара человек. - Мы идем или будем ждать?       Какая радость зажиздилась в Паке! Он оскалился счастливо, ударил себя по колену и хотел уже вскричать, но опомнился и приложил руку ко рту.       Без плана действий, без всяких ожиданий и расчетов, имея при себе по ножичку в рукаве каждого и зная, где дом капитана, они прокрались к берегу, ежесекундно высматривая караульных солдат. Те дремали, будто сомнамбулы; мышцы их, помня свою работу, держали засыпающее тело, но все равно усталые вирийцы опирались о бревенчатые стены, утыкаясь затылками в дерево и для удобства склоняя головы. Дом Квона был на левой стороне от главной улицы, вторым от перекрестка и находился в окружении маленьких пристроек: бани, предбанника, сарая и прочего, где генерал расположил несколько своих любимых солдат из соображений безопасности. Надо сказать, что те были отнюдь не довольны участью своей спать на сене и на полатях. Пара вирийцев была и в самом доме, вместе с Квоном, и Чанель терзался выбором: заколоть сначала командующего, что стало бы скорейшим совершением его цели, но если солдаты схватят его до нанесения удара... или первым делом зарезать двух приставленных, что помогло бы беспрепятственно совершить расправу, но если это наведет шуму и проснувшийся капитан схватится за оружие, то нет никакой радости погибнуть от руки вирийца вот так, безрезультатно помахав ножом над головой.       Пак снова вспомнил Бэкхена и его дрожь, когда морксанец предложил ему совершить покушение изнутри. Старший тогда, выпучив глаза и колебаясь в смятении, ударил себя кулаком в грудь и дрожащим голосом принялся скандировать отрывок из книги некоего вирийского политического деятеля, так часто агитируемый в армии:       -Вирия... - великая империя, перед силой и величием которой... склонят головы...       В тот момент Чанель схватил топор и замахнулся на солдата, чтобы больше тот не смел и слова произнести о Вирии. Бен сразу подкосился в ногах, накрыл голову руками и скорчился в ожидании удара, однако прошла секунда, другая - он все еще невредим. И вдруг на сжавшиеся плечи его опустились похолодевшие большие руки и к спине прижалось тело. Бэкхен набрался силы открыть глаза - в голове его промелькнуло, что даже на поле боя не случалось с ним такого припадка страха и лихорадочного трепета. Топор лежал у его колен. Солдат закрыл лицо руками, чтобы не видеть этого орудия, и сквозь кривящиеся губы тихо произнес:       -Я не могу.       -Я тоже, - отозвался Чанель, говоря, конечно, вовсе не о покушении на генерала, нет. Более того, он всегда был готов умертвить Квона. В этот раз крестьянин говорил о совсем ином. Он ногой отодвинул от них двоих топор и с раздражением вздохнул.       Это был седьмой день после их первой встречи.       Теперь же Пак решил, что правильнее будет дать Чунмену и Сехуну, младшему из их компании, зарезать солдат, а самому двинуться прямиком в спальню Квона - и будет совершена его радость, когда старый кухонный нож войдет в старое вирийское тело и выступит приятная глазу кровь.Чанель воображал, что одно это убийство станет символом поражения целой роты, солдаты осиротеют. Он не задумывался о последствиях, о всей вирийской армии и стране - он был героем маленькой деревни Такханфорд, героем и гением момента, олицетворением тихой ярости Морксаны, секундной искрой. Пак уже видел, как искра эта вдохновляет весь народ на ужесточенное противостояние, как оживляется в людях страсть и честь. И он был спокоен, перебегая под окнами солдатских домов к пристанищу капитана; с каждым шагом он становился все ближе к своей заветной цели, и, наконец заглянув в щель, провернув веточкой вертушок и отворив дверь так медленно, чтобы неизменный скрип петель не посмел раздаться, Чанель подумал про себя: "Как же я счастлив. Я действительно счастлив".       Одного юношу он оставил у самой двери, чтобы тот через щели в ней и проем выглядывал, не приближаются ли другие вирийцы. Еще один и Сехун, выхватив свои ножи, направились в комнату слева, Чунмен - в комнату справа; в обоих помещениях спали солдаты. Пятый человек двинулся с Чанелем прямо к капитану.       Каждый шаг, каждое движение к спальне Квона было новым торжеством, ментальным пиршеством для Пака, и морксанец вздрагивал от радости, считал слышимый в висках пульс. Чем дольше вел он этот счет, тем мельче становился капитан Квон в сознании его. Командующий вдруг потерял в глазах парня всякую опасность и весомость, сделался подобным желтому по осени листу в целом холме таких же листьев, упустил все, что говорило бы о нем как о человеке или в целом живом существе, но приобрел все, чтобы сиять, как маниакальная, захватившая разум цель, как жертва исполнения самой идеи мести, всего того изжигающего всякую волю и вдохновляющего на свершение культа. И когда порог капитанской комнаты был пройден, в Чанеле горел языческий огонь.       Он зацепился взглядом за массивное тело, укрытое стеганным одеялом, зацепился прочно, точно клещ, и все больше пучил глаза свои, дикие и огромные. Молодой человек потянул дрожащую от бурлящего во всем теле его предвкушения руку к краю одеяла, чтобы сдернуть его и в одно мгновение, приметившись к мягкой шее, прирезать Квона, и вновь мысленно произнес: "Как я счастлив".       Уже было так, что Бэкхен слезно просил его не идти на командующего. Вириец складывал ладони и бредил о мнительности капитана и грехе предательства, видя ужасные сцен; он бился в смятении, точно лист на ветру или же заяц в озими, закусив пальцы. Чанель трепетал его по щеке и думал, что же это за чудовище - вирийская армия. Каждый солдат, каждое звено ее, превратившись в огромную гремящую и бьющую по миру цепь, переставал быть человеком. А был ли вообще? Каким свободным и статным явился к нему Бен в их первую встречу, а ведь и стоило только старшему позабыть о военной гимнастерке, жмущей ребра, о своем захватническом деле и сделаться морксанцу другом. Как спокойно, сидя за столом, глядел он в глаза Пака, выглядывая в них отражение свечи. Как был щедр он на случайные, но уверенные прикосновения. И как убог в нем вирийский солдат, схватившийся за волосы и шепчущий в истерике: "Вирия - великая империя, перед силой и величием которой...". Каким омерзительным тогда казался Бэкхен! И вдруг он начинал запевать национальный гимн, царапая свое загорелое лицо; Чанель, еле сохраняющий себя от ирритационного припадка, от всепоглощающей ярости, гонящейся за ним, каждый раз, как только юноша замечал или доводилось ему услышать, почувствовать прославление Вирии, этот кровожадной Гидры, закрывал уши и с ужасом думал: "Нет, не люди. Взращенные аппараты". Утерев пот с лица, Пак, подобно Бену, складывал ладони, проговаривал в мыслях своих: "Убереги Морксану и меня" - и лживо клялся Бэкхену не идти на капитана Квона, не покушаться на него.       Но все же! Стоя над самым телом врага своего, вирийского командующего, крестьянин понял, как дорого ему это предубийственное мгновение и что лживое обещание, данное Бену, к величайшему счастью, даже стоит того страстного наслаждения, когда лезвие ножа само просится под кожу. Пальцы его подцепили старую грязную ткань. Чанель уже не чувствовал ничего, кроме исступляющего счастья, не слышал ничего, кроме собственной крови в голове, в глазах у него темнело, и он торопился совершить свое дело, пока не потерял зрение вовсе. Пак рванул на себя одеяло, занося руку с ножом и облизываясь. И тут же отшатнулся в непонимании и страхе: мешки! На постели вместо старого капитанского тела лежали набитые стружкой мешки. "О боже, - прошептал он, оборачиваясь, чтобы встретиться взглядом со своим товарищем, но, к ужасу, нашел того лежащим на полу без всяких чувств. В этот момент по затылку Чанеля ударили прикладом ружья, и, непроизвольно издав краткий низкий вздох, он рухнул на друга своего, точно как песочная статуя, как подбитая у самого фундамента башня.       Капитар Квон, почесав под носом фалангами указательного пальца, вытянул вверх обхваченное за дуло ружье и самодовольно вскинул голову, экспозицируя кожистые мятые загорелые подбородки:       -Как знал, собака.       Подошли солдаты, сидевшие до того в пристроях, обшарили рукава, карманы и пазухи лежащих без чувств морксанцев, выудив у всех шестерых по ножу, и понесли тела их на площадь, радуясь этому случаю, как удачной охоте. Квон еще раз протер под носом, плюнул под ноги желтую смесь из человеческих производных и произнес строго:       -Партизаны! Всех бы на штыки.       Он вышел тяжелой походкой на крыльцо, вдохнул побольше воздуха и гаркнул во все старческое горло:       -Подъем! На построение!!!       Вмиг в еще паре оккупированных домов раскрылось множество красных спящих глаз и солдаты поднялись, как заведенные механизмы. Они муравьями стеклись к крыльцу генерала и, мятые, с крупицами гноя между ресниц, но вдруг уже бодрые, встали в ровную шеренгу, выпятив вперед широкие груди.       Квон снова вобрал в себя воздух, вздувшись, как всплывший утопленник, и брызнул слюной:       -Наши ожидания подтвердились! Только что были задержаны шестеро партизан.       Он начал говорить помпезно, как любил делать всегда, будучи убежденным, что напыщенность речи не просто оживляет и вдохновляет солдат, но полностью берет в управление их сознание:       -Сыны вирийского государства, посланники великой империи, приказываю вам устранить этих морксанских свиней: врывайтесь в дома и ведите на площадь каждого, кто хоть чем-то напомнит партизанское отродье! Вперед!       И хоть речь его была крайне непрофессиональна (более того, она была отвратительна и по большей мере представляла пустые звуки), на слове "Вперед!" в каждом солдате кровь хлынула к голове и разлилась по животу, и он ударил себя помеж ребер, выкрикивая "Ура!" - так уж было выучено.       А капитан закричал еще громче:       -Вирия - это...       -...великая империя, перед силой и величием которой склонят головы все идущие против нее, все недооценивающие ее, все когда-либо стоящие выше нее. Наше главное оружие - любовь родины и крепкая воля, поражающая и вдохновляющая народы. Наше главное слово - милитаризм, - подхватили остальные, в оцепенении и радости глядя перед собой и ни на миг не выбиваясь из ровного ряда голосов.       Кричал и Бэкхен. Он тогда еще не осознал всей ситуации, помня только команду капитана. Раздалось громогласное "Приступить!" - вся рота кинулась вглубь деревни, выламывая двери и окна и вытаскивая из домов, волоча по земле еще не проснувшихся, но уже до смерти перепуганных жителей на площадь, которую успел оцепить вооруженный десяток солдат по узкому кругу. Командующий на самой высокой точке площади встал прямо, расставив широко ноги, и пустил свой взгляд вокруг, разглядывая, как для большего веселья его подчиненные выкуривают жителей из домов их. Все вокруг загудело, как умирающие пароходы. Птицы взлетели тучей и ветки тревожно закачались от толчков их маленьких лап. Земля задрожала, будто готовясь изрыгнуть из себя болезненный стон. Крики поселенцев, прорываясь по отдельности из разных сторон деревни, будто А капелла, слились в одну аритмичную мелодию, она становилась плотной и тугой кипящей пеленой над поселением. Обрушились горящие балки и потолки, а на крохотной деревенской площади все прибавлялось людей, скрюченных от боли ожогов, побоев и поражения, полнейшего шока и ужаса, словно белые личинки.       Капитан Квон взирал на это с очаровательным блеском в глазах. В груди его затрепетало истинное счастье, он вспомнил себя мальчиком, полным романтических терзаний, желаний и жажды породниться с войной, сразиться с ней и удовлетворить свои бесконечно разгорающиеся порывы и прыть. Он был тогда всего лишь солдатом. А теперь Морксана ложится к его ногам, сыну Вирии, достойному сыну. Он сделал это - подчинил народ - в благодарность своей государственной "матери" за то, что та дала ему жизнь и одарила наконец теми радостными переживаниями, осуществила его юношеские мечтания, повела его с походом в другие земли. "Спасибо", - произнес он с довольным лицом и утер выступившую на глазах и окропившую его сухие щеки влагу.

***

      Бэкхен оттащил очередного человека и уже мчался по улице, выбирая, в какой дом бы ворваться теперь. Он держал оружие наготове, гордо воображая, будто оно стало частью него и он даже мог ощутить в руках своих биение сердца винтовки. Солдат вертел головой из стороны в сторону, разглядывая фасады, и вдруг сердце его сжалось, в лицо точно плеснули кипятка - перед ним показались знакомые и милые его душе окна, выступающие бревна, старое крыльцо, по которому он столько раз поднимался к Чанелю, тугой вертушок. Бен бросил винтовку и взлетел по скрипучим ступеням, полный самых трогательных надежд и самых страшных ожиданий. Он наконец вспомнил, осознал, учел то, что именно Пак был так ревнив к намерению убить Квона.       Все зарокотало вокруг Бэкхена, он утер текущую слюну, зрачки его сжались. Снова это был уже не вирийский военный, глядящий преданно в рот командованию, но совершенно иной, свободный и самостоятельный человек без ярлыка и народности. Глаза Бена раскрылись широко, он осознал, что наделал. Он схватился за голову, оседая на пороге и вздрагивая. Монстр, машина, аппарат. Не человек. И он посмел однажды назваться морксанским другом! Тот, кто разворотил дома и стащил людей к площади на смерть. Страшное вирийское отродье!       Бен вполз на карачках в дом, задыхаясь от ненависти к себе и страха, и слабым голосом, как бы не смея надеяться на ответ, жалобно позвал:       -Чанель.       Бэкхен прислушался, стараясь угадать среди гула разрушений и тихих шорохов дома голос парня. Ответа не было. Вириец выждал немного и позвал снова:       -Чанель. Чанель! - затем опять прислушался, раздражаясь от собственного шумного дыхания и громкого пульса в висках, и вновь потянул имя морксанца, еще и еще, наконец поднимаясь на ноги и обходя комнаты, каждую по несколько раз, оббегая все нервным взглядом. Кухня, здесь же спальня, кладовка - кухня, спальня, кладовка - снова спальня и еще раз кухня, кладовка. Бэкхен выглянул на крыльцо, проверил все прилегающие постройки, опять вбежал в дом, три раза перепроверил все, вернулся во дворик и от безнадеги принялся осматривать бочки, ящики, компост, искать потайное подполье и даже ворошить землю на грядках. Все это происходило под бесконечные выкрикивания и шепот заветного имени:       -Чанель! Чанель! Пак!       -Бабу свою ищешь? Пак..?       Бен обернулся на голос, вздрогнув, как проснувшийся резко человек. В метрах пяти стоял перепачканный сажей Чонин, удерживая в левой руке винтовку Бэкхена:       -Нечего оружием бросаться. Сам знаешь, оно обидчивое. Это... - он вздернул брови и сразу опустил их, точно разминая мышцы лица, - я был в этом доме минут двадцать назад.       Бен в эту же секунду весь вспучился, выпрямился в спине и расправил плечи, широко раскрыв руки со скрюченными пальцами, готовясь уже броситься на сослуживца. "Это он, Чонин, навредил Чанелю, явно ударил его прикладом и оттащил на площадь! Он тоже вирийское отродье!" Ким же, однако, во взбешенном товарище, в его бледном лице, подрагивающих ноздрях, выпученных глазах и нависших веках, самой его позе ничего не уловил и продолжил говорить:       -Когда я вошел внутрь, в доме уже никого не было, но все лежало в полном порядке... как видишь.       Ким почесал ухо, поднимая взгляд к небу. Бен обмяк, расслабляя тело и глядя на Чонина в гаданиях и с пробуждающимся трепетом:       -Хочешь сказать, отсюда успели уйти?       -А как иначе? Беженцы... А все равно им некуда бежать: позади все оккупировано.       Беженцы! Если бы так оно и было, Бэкхен точно упал бы целовать морксанскую землю, а пока он мог только негласно молиться о безопасности Пака.       Послышались удары барабанов и рев труб. Солдаты в одно мгновение синхронно повернули головы на звук.       -Пора на площадь, так? И где только инструменты взяли?

***

      Площадь, находившаяся на возвышении в самом центре, покрылась ползущим дымом, вихры которого, подобно кудрявым скоро растущим волосам, по-змеиному стекали вниз по улицам, проходя сквозь солдат. И из этого серого опускающегося облака с каждым мигом все четче виднелись людские головы, плечи, корпуса, и наконец показались их колени. Люди, заметя на солдатах примитивные противогазы, смачивали слюной рукава, юбки, платки, тряпки и прижимали к лицу, моргая часто-часто от сухой рези в глазах. Уже пробудившиеся, с разрывающимися сердцами, некоторые из них начинали скулить, ожидая свою скорую смерть. Казалось, сама родная земля, холодная и пропитанная дымом, отказалась покровительствовать своему народу. От этого делалось совсем невыносимо, и губы кривились от обиды.       Вирийцы разделили собранное население на женское и мужское и усадили всех на колени ровными рядами по десять голов в каждом. Минсок и еще пара человек, взобравшиеся на ящики, продолжали бить в барабаны и прорывать воздух криком труб, пока Чондэ водил вокруг площади глазами, высчитывая солдат.       Создаваемая вирийцами музыка, ударная, ритмичная и иногда бросающаяся вверх вместе с верещанием трубы, придавала всей этой церемонии навязчивую схожесть с диким религиозным обрядом. Зубы молодых морксанцев, представивших себя готовящимися жертвами для этой мессы, скрипели от нетерпения.       Чанель помнил свое возвращение в сознание через густую темноту и нервную непрерывную молитву старика слева от него. Молодой человек решил тогда, что ослеп окончательно или, быть может, он уже вне мира, но все еще сильно было в нем то пляшущее возбуждение, зародившееся перед покушением на Квона, и столь же крепко странное досадное разочарование, причину которому Пак не смог вспомнить.       От тяжелой тьмы закружилась ноющая голова, юноша заморгал и в темноте проскочило световое кольцо. Он моргнул еще и еще - перед глазами поплыли светлые пятна, поглощая черные мутные комья оцепенения. Чанель наконец мог разглядеть свои безжизненно лежащие на бедрах кисти. Он поднял сухие глаза, и мышцы лба его стянуло болью. Парень увидел перед собой серые камни и, потянув несколько секунд с мыслью, выпрямился, осознав, что опирался он лбом все это время о землю. Пак осмотрел вокруг себя сидящих морксанцев, будучи не в силах вытянуть шею и потому странно поворачивая голову и заглядывая людям в лица откуда-то снизу, и спросил старика: "Что это все такое?" Тот в ответ уставился на Чанеля, как на саму смерть. Юношу это напугало до неприятной вязи в животе.       -Что происходит! Убивают нас, вот что происходит. Как пройдут, ни одной живой души не останется. Дьяволы! - раздался сзади дрожащий тихий бас, прервавшийся тремя выстрелами в воздух. И загремела вирийская речь, поддерживаемая ровным десятком голосов:       -Вирия - великая империя, перед силой и величием которой склонят головы все идущие против нее, все недооценивающие ее, все когда-либо вставшие выше нее.       Пак все-таки поднял голову, ибо до ужаса знакомыми были для него эти слова.       В известных человеку языках должно быть обозначение для слова "позор", но более острое, нежели сам "позор" как он есть, во многом более жестокое. Стыдоба, смятение, ужас, унижение, обсессия, пароксизм страшного желания более не существовать, судорожный приступ ненависти и дрожь. Все это и в малой степени не годится, все это даже не музыкально, не звучит так, чтобы резко и точно прогремело и вспороло, чтобы в полноте красок описать то ядовитое мытарство, пронзившее тело Бэкхена, когда он столкнулся взглядом со сделавшимся вмиг угрюмым Паком. И какую смертельную панику и по-матерински убаюкивающее неверие солдат пережил, только еще прибыв с Чонином на площадь и углядев среди тел Чанеля.       Морксанец, заметя бледного Бена, дышавшего учащенно через рот и навалившегося на другого солдата всем безвольным телом, возненавидел его как вирийское порождение, как сыроеда, насильника над Морксаной. И отчего-то ненависть эта сделала Паку так хорошо и ему захотелось смеяться: он подумал, что дал понять - ему не страшно умереть от вирийской руки, если бьют его за покушение на эту самую руку. "Вирия - вот слово, что крепче и острее "позора", - пронеслось в его мыслях.       А тем временем капитан дал команду и солдаты выстроились шеренгой вдоль рядов и подняли оружия. Приказали расстрелять мужскую часть населения.       Чанелю захотелось в последний раз оглядеть все вокруг себя. Он пробежал глазами по камням на земле, стараясь не замечать солдатских сапог прямо перед собой, и вскинул голову, чтобы увидеть розовое зарево, но! В лицо ему прищурено смотрел Бэкхен. Уже не такой бледный, он стоял в стойке, нацелившись прямо на морксанца.       Черный канал ствола вмиг приковал взгляд Пака, загипнотизировал его, точно оттуда веяло ледяным паром и глядела бездонная тьма прямо в глаза, и парень улыбнулся, готовясь умереть. "Еще чуть-чуть и выстрелит. Давай".        Однако вдруг краем глаза он заметил, как Бен согнул трижды указательный палец левой, держащей, руки, будто намекая на нечто скрытое ото всех прочих вирийцев, от сослуживцев и от самого командования. Нечто, что мог знать только морксанский "друг". Что это был за жест? Что хранило в себе даже в такой момент детскую веселость и пахнущую теплом ностальгию, словно мама до забавного излишне трепетно укрывает одеялом, далее гаснет свет и тут Чанель с сестрой вскакивают с постелей, дожидаются, пока по дому не разносится мерное сопение уснувших, и крадутся на цыпочках к кухне, тянутся к ящикам, приподнявшись на носках, и хватают по банке с вареньем? А на утро их отчитывают: мать поворачивается к Чанелю, согнувшись над ним, и низким от строгости голосом спрашивает: "Кто из вас съел?"; из-за спины ее показываются две ручки сестры и девочка трижды сгибает указательные пальцы: "Подыграй". "Мы не ели", - говорит ее брат, и его больно тянут за ухо. Как все это было чудно.       Выстрелили. Первая шеренга рядов повалилась на землю и из тел скромно потекла освобожденная кровь. Все морксанцы, видевшие это, испуганно ахнули, послышался тихий плач.       Солдаты сделали два шага вперед и снова прицелились. Но что это? Почему Чанель все еще дышал? Почему слышал свой обезумевший пульс, почему чувствовал, как намокала от теплой жидкости одежда, как катится по виску морозная капля пота? Неужели так умирают, чувствую себя живым? Или именно так просыпаются мертвые? Точно. Так и было. Он уже мертв.       Снова раздались выстрелы. Снова было сделано два шага. Снова отдали команду. И снова Бен согнул трижды указательный палец на левой руке. Люди падали свежими тушами, но один ряд продолжал судорожно дышать, недоумевая. Так было из раза в раз, пока значительная часть серой земли на площади не пропиталась кровью, сделалась коричневой.       Вот пристрелили последнюю шеренгу. Солдаты, чтобы вновь заслушать речь капитана и наконец двинуться, покинуть деревню, перейдя реставрированный мост, столь длинный, что отрезал отряд от всей армии на две недели, ровным строем вернулись к шеренге первой, как стояли перед самым началом расстрела. Где все это время были морксанские войска? О чем думали главнокомандующие и почему Такханфорду позволено погибать так просто?       Не описать, что чувствовал Бэкхен, стоя перед капитаном. Он ликовал внутри, точно совершил некую шалость, проказу. Он обманул всю роту, и Квона, и даже Чондэ. Все они в дураках. А третий ряд жив! Но мышцы живота Бена сокращались от переживания, до того им неведомого. Расстрел морксанцев. Военное преступление. А ведь он тоже стрелял, пусть и не насмерть, но все же, когда они добрались до реки Тавран, после всех военных издержек и смертей морксанских солдат, убитых им лично, этот названный "друг" почему-то теперь содрогался от осознания, что стрелял по народу этой страны. Чанель лежал позади него, и, казалось, вириец стопами чувствовал, как вибрирует земля от дрожи тела младшего. Снаружи Бэкхен оставался безэмоциональным и по-прежнему бледным; быть даже может, брови его, сведенные и напряженные, создавали облик суровости и сердитого удовольствия. Он ждал, когда капитан кончит свою речь и рота покинет деревню Такханфорд.       Квон по обыкновению своему набрал много воздуха в легкие, чтобы своими словами озаглавить их возвращение к продвижению по Морксане:       -Рота капитана Квона и южного...       -Капитан Квон, - выступление говорящего неожиданно прервали. С ящиков спрыгнул Чондэ. Он не глядел прямо на командующего, но как-то косился на солдат, и особенно высматривал он Бена. Холодные миндалевидные глаза Кима беспрестанно твердили: "Нет. Не тебе провести меня". Он ждал, уже раскрыв рот, изгибами своими напоминавший кошачий, но все никак не начиная говорить, и не отрывал глаз от Бэкхена, точно предугадывая вкус своей еще не совершенной, казалось бы, подлости. Но чего же раздумывать, когда солдаты идут против собственного командования и собственной страны, только становящейся Великой Империей?       -Говори, - дал право Квон, в недоумении последовав за взглядом Кима глазами и надолго задержавшись ими на Бене. Внутри последнего все ухнуло, и ему пришлось играть мышцами ног, чтобы те не начали дрожать.       -Я считаю необходимым проверить третий ряд - ряд Бен Бэкхена, - Чондэ наконец обратил свой взор на капитана и, задрав подбородок, встал в стойку.       -Каковы тому причины?       -Я стал свидетелем излишне дружеских отношений Бена и первого в ряду юноши, который совершил на вас покушение, - солдат особо выделил слова о покушении, и в самом деле - они возымели действие на капитана: тот весь встрепенулся и побагровел. Да как же это, чтобы, когда все шло столь прекрасно и на душе Квона цвели цветы, как некогда в его молодости, когда двинуться бы дальше, потом прийти с войны, а там, глядишь, и быть приставленным к очередному ордену за что-нибудь, как же это водить дружбу с партизанами?! И жить бы, и воевать бы, пока горячее сердце бьется, не давая покоя ни голове, ни телу, но нет - где-нибудь да проскочит измена, необъяснимая подлость, позорная хитрость против государства, командования, против своей вирийской породы и, раз уж на то пошло, против своих матерей и отцов, против самого себя. А Чондэ! Чондэ, он герой общественного блага и, как учили, может быть, в особых школах, герой классицизма. Что за драгоценный человек!       Капитан уже собрался лично пойти проверить весь третий ряд на наличие пульса и дыхания, но, совершив шаг в направлении к полуживым морксанцам, тотчас осекся: "А вдруг? Ведь среди них тот покусившийся мальчишка".       -Проверить третий ряд! Чхвэ Сонджин, задержи Бэкхена, - крикнул военный и заложил руки за спину, напряженно вглядываясь в лежащие окровавленные тела, боясь высмотреть хоть малейшее движение, хоть вздымание груди при вдохе.       К Бену подошел крепкий малый лет тридцати и сжал его запястья за поясницей. Обездвиженный морксанский друг в ту же секунду ощутил себя вольным зверем, пойманным в капкан. Не двинуться. Не вздохнуть. Мучительно ожидать медленно приходящего конца.       В горле его встал ком: Бэкхен хотел возразить, оправдать себя, и ведь что-то было. Точно было нечто, что могло бы спасти ситуацию, это положение, щекочущее до смерти - он это чувствовал, знал. Однако к солдату никак не приходило спасительное озарение. За одно мгновение в его голове было вскопано великое множество всяческих вариантов оговорок, причин в оправданье, уместной и неуместной лжи, но все было не то, и мелькающий образ истинного решения дразнил, блестел и пропадал, терялся, тускнел, появилась паника и страшное чувство беспомощности. Бену заложило нос, и его влажные глаза покраснели.       Вирийские солдаты вновь ровным строем пошли по правой стороне от полуживого ряда. Сделанный шаг, пройденный метр - любое движение этой "гусеницы" учащало нервную дрожь Бэкхена, и наконец ладони его похолодели и подогнулись колени. Чхвэ Сонджин, не выпускавший его рук, не упустил этой перемены в сослуживце: волнуется, а значит, виноват, изменник. Сонджин как-то простодушно улыбнулся своему выводу, вообразив себя самым что ни на есть знатоком человека, раз уж смог постигнуть волнение и страх Бена так легко.       Эта уязвимость Бэкхена могла бы сделать так, что он бы показался слабохарактерным. Но позвольте: ведь как жестоко ставить человека в условия страшной неопределенности, когда он о самом себе ничего точного осознать неспособен, словно был выпавшим из гнезда птенцом. На что рассчитывать, кого бояться, как держать себя? И готовят ли людей к такому?       И все-таки не каждому же быть героем изворотливым и до горючести бойким. Ведь должна же иметь место и чистая природа, будь то какая даже похоть или, попроще к описанию, стачка разума, исступление, забвение, ужас.       Солдат лишился всех чувств, и в голове его мерно застучали удары мгновений: вот его сослуживец согнулся над Чанелем, беззащитным, переживающим тревожный сон и напоминающим слепого младенца, и поднес к нему свою руку, точно лучинку к горке пороха. Сухая широкая ладонь его уже совсем приблизилась к груди Пака, чтобы обнаружить в ней не уходящую жизнь, - между тем Сонджину показалось, что нервное дыхание Бена стало неимоверно тяжелым, как у отработавшего свое дело коня.       Рядовой приложил свою руку к Чанелю, хмуря брови не из особенной важности дела - он чувствовал себя несколько игриво, будто исполнял роль серьезного профессора за каким-либо учением. Тело морксанца было теплым, даже горячим. Ничего. Ведь еще множество мертвых тел здесь, на площади, держали в себе тепло. Но тут было другое дело, коего солдат еще никогда не имел с мертвецами. Но с живыми... Пальцы его ощутили под собой некое скорое движение, которое так и норовило всем своим импульсом заявить: "Я здесь". Как быстро билось сердце Пака и как коротко вздымалась душащая грудь!       Солдат сделал задумчивое лицо, словно, несмотря на то, что он ожидал подобного расклада, его все же одолевало удивление; он выпрямился и повернулся лицом к капитану Квону, покорно ожидая обращения на себя внимания и требования доложить. Командующим махнул ему рукой, и по всей затихшей площади разнеслось громкое "Живой!"       Квон сделался еще краснее, весь вспотел, как разъяренный боров; по лицу его поползли толстые вены. Как?! В собственном войске - предатели?! И ведь, казалось бы, крысы везде есть. Нет такого человеческого дела, где все - как один. Будь то хоть вирийская армия, будь то всякое предприятие, завод по производству, скажем шаблонно и символично, людей, как бы аккуратны ни были работники, где-нибудь да заведется крысиное гнездо, распространяющее опасную заразу. Но никогда еще не было такого с капитаном Квоном, никогда его еще так остро не подводили, так остро и до страшного нагло и потому в этом деле - деле измен - он был нежен, как упитанный и привыкший к рукам ребенок.       Остальные солдаты в ряду также повернулись лицами к своему начальнику и в ожидании приказа подняли на него блестящие глаза. Квон, резко размахивая левой рукой, гаркнул:       -Говорите! Все!       И прогремел стройный выстрел мужских голосов: "Живой!"       Все взгляды устремились на Бэкхена, и даже перепуганные стрельбой и смертью маленькие дети, укрывшиеся в руках матерей и бабушек и спрятавшие лица в ладонях, глянули сквозь пальчики, чтобы посмотреть на этого странного вирийского солдата, и странное чувство обуяло их, еще не понятное детским головам. И признательность, и сопереживание, и горечь, и благодарность - все в нем слилось; детям стали любопытны они сами, ведь им было жалко вирийца, заклейменного врага народа. Но ведь не всякий, кто носит то же имя, что и враг, является в той же мере чудовищем. Дети это видели. То был их опыт. И кто знает, может, через года, когда их взор и мысли обратятся к природе человека, когда они начнут задумываться о сущности всего, им вдруг вспомнится этот эпизод с вирийским солдатом. Им сделается жутко, они, осознавая, прикроют рот ладонью и подумают: "Да, и во всяком сборище есть человек".       Бэкхена бросили прямо перед Чанелем, последнего поставили на колени. Он наконец открыл глаза, трепеща. "Живой! Я живой!" - решил Пак и улыбнулся, не видя вокруг себя дальше метра.       Тут должно бы сказать, что всякое лицо, имевшее бы шанс за ним наблюдать и знать его чувства и ощущения, вдруг сделало бы вывод о его некотором тугодумии, и даже, может быть, тугодумии крайнем. Однако все не так: велико давление. А может ли хитрить для своей выгоды только что бывший мертвым человек? И всякого неопытного в деле смерти - простите -, лишь заметившего дуло стрелкового оружия или, если мыслить романтичнее, один только курок, секундные эмоции и воображение берут верх: и вот он счастлив, и вот он мертв, и вот он жив, и вот он трепещет.       Чанель, радостный и полный всего чудного, заметив перед собой Бена, протянул к нему свои руки и позвал. Но не прозвучало последней буквы имени Бэкхена - случился необъяснимо странный толчок, пуговица на рубашке морксанца треснула, к животу и груди прижалось дрожащее Бэкхеново тело. Старший судорожно и тихо вторил: "Чанел-и, Чанел-и..." -, пока рот его скоро не наполнился темной жидкостью. Послышался хруст. Из их тел вытянули штык, они опрокинулись, как подрубленные ели. Живые морксанцы испуганно ахнули и снова спрятали лица.

***

25.09

      Удачно завершили восстановление моста и наконец оказались на другом берегу. Все были в особом довольстве от хорошей стрельбы, но даже так в отношения в роте прокралось некоторое напряжение, стали популярны небезосновательные байки про предателей. Последнее подчеркиваю.       Квон с ума сходит, а все храбрился, точно мальчонок перед сворой таких же шнурков. Кто-то иногда ухмыляется горько, потянет об убитом, мол, да, хороший был человек, и сплюнет тут же. Хороший ли? Был он у меня всегда в неком подозрении и нелюбви, и я у него тоже, чувствую, не был в добром сердце.

27.09

      Никак не найдем морксанских солдат, а все только горелые пейзажи. Притом от своих знаем, что вирийских полков еще на земле этой не было. И как бы объяснить все это? Ведь не в степи живем.

30.09

      Подстрелили потерянного теленка. Капитан все держал нас от выстрела, ему думалось, что животное это здесь не просто так и как бы нам себя не обнаружить. Само его, Квоново, присутствие уже разлагает роту. Нехорошо получается.

2.10

      Квону мерещатся партизаны на пустыре.

5.10

      Капитан потерял рассудок.

6.10

      Если мы не усмирим его, ослабнем и повымрем без битвы. А жаль терять целую роту.

8.10

      Ночью с Минсоком тихо провели Квона в лес и так же тихо вышли. Утром капитанское тело нашел Чонин, поднял шум. Минсок "предположил": командующий застрелился от слабоумия. И солдатам вдруг все стало ясно, ведь точно же: больная голова Квона не выдержала, он сам в себя стрелялся! Без командования пришлось (пришлось ли? Ведь так этого хотелось, ведь это спасение и праздник!) двинуться к основному узлу войск для перехода к новому начальству. А как экономно я поступил: сохранил роту от разложения. Остался очень горд и все твержу себе: "Ты, Чондэ, герой общественного блага".