А ты любишь цирк?

Публика ликует. Сходит с ума, их ладони стерты хлопками до некрасивых, ярких пятен, цвета старой ткани, будто разбавленной в воде марганцовки, из которой был сотворен купол. Впереди - арена цирка. Круглая, с песком внутри, такая, чтобы на ней уместились все выступающие. Циркачи. Забавный, маленький народ, живущий здесь и дарующий людям счастье. Цирк – это что-то всегда новое для обычных людей, это что-то такое, что напоминает о детстве, а может быть и уже о более взрослых годах. Это всегда событие. И для самих артистов. Силачи. Гимнастки. Дрессировщики. Фокусники. Клоуны всех мастей. Два конферансье. Свой, крошечный оркестр. И один на них всех Пьеро. Его так прозвали среди коллектива, и вскоре, его обычное, самое простое и никчемное имя забыли. Пьеро. Всегда грустный, измученный, с глазами, что запали глубоко в лицо, огородившись огромными, черноватыми синяками. Ресницы, кажется, обгорели, но где?! Пьеро не видел солнца. Каждый раз после выступления он закрывался в своей затхлой, сырой каморке, единственной, что была в цирке, а поздно ночью, когда нужно крепко спать, он выходил на свежий воздух, садился возле реки, что плавным потоком проносилась мимо него, и смотрел в воду. Пьеро надеялся увидеть фотографии, обрывки газет, хоть что-то, что могло бы напомнить ему о его прошлой жизни. Все остальные жили в небольшом "городке", что построили сами. Вообще, цирк этот стоял уже давно. Он осел примерно в 1938 году, когда приехал сюда, в далекий и неизвестный город и получил признание у народа. Вначале жили в палатках, неудобно и тесно, но затем, мало-помалу стали обживаться. Циркачи закупались едой на неделю, а это было всегда важное мероприятие — каждое воскресенье собирался народ, чтобы в небольшой тележке отправиться в город. Приезжали навеселе, слегка выпившие, с небольшими подарками для женщин и детей, как будто пираты с очередного рейда. Жили хорошо. Цирк стоял на окраине города, ближе к лесу. Там рядом была и пресловутая река, что было весьма удобно. Цветочную поляну тут же занял главный шатер, в котором и проводились представления, а поодаль были шатры поменьше, с дикими животными и уродцами, и последние очень гордились своим уродством. Впрочем, их было мало. Человека три, и из них всего лишь женщина, покрытая шерстью, имевшая редкое генетическое заболевание; мужчина с шестью пальцами на обеих руках; да карлик, который всем говорил, что у него есть хвост, но никогда его не показывал. Пьеро не любил цирк. Его взяли к себе только потому, что нашли на улице еще совсем маленьким, несмышленышем, а сил оставить его там же — не хватило. И он жил, мечтая вырваться из этого ужасного смрада людей, запаха животных, из этой ниши общества, что они сами себе присвоили. Пьеро часто плакал. Единственным другом у Пьеро был силач Ян, имевший достаточно скудное зрение. Посему, после выступлений он превращался из грозного атлета, способного поднимать невероятные тяжести, в доброго, теплого дядюшку Яна, что всегда любил докопаться до сути и задумываться у камина в общем доме, что служил народу циркачей гостинной, кухней и столовой одновременно. Чаще всего зимой, когда вокруг холодно, все усаживались вокруг него, принося пледы и слушая его рассказы о прошлой жизни. Тут же подхватывали нить разговора и другие, каждый имел свою копеечку, которую мог вставить в этот долгий вечерний монолог. Вот только Пьеро всегда молчал. А что ему было говорить? Приемных детей мало кто любил в то время, тем более здесь. Они – никто, у них нет права голоса. Даже когда маленькому мальчику давалась роль – ее выбирали за него. Он хотел стать фокусником, а может быть конферансье, он хотел что-то яркое, необычное, как раз для него, для его воспаленной, взбудораженной души юного человека. Однако он стал Пьеро. Терпел тумаки и пощечины, безумно смешные оскорбления и порою плакал на арене не «понарошку». А люди заливались смехом, в то время, как он так же заливался слезами и молил о пощаде, взывая всем своим естеством к очередному жестокому и хладнокровному клоуну с огромной кровавой улыбкой, у которой вместо изуродованного рта была мерзкая краска, смешанная с губной помадой. Пьеро не любил и клоунов тоже. И, кстати, Ян был с ним солидарен, когда они общались после выступлений, смывая грим с лиц и принимая человеческий вид. Ян даже подарил Пьеро красивый атласный платочек, чтобы тот не плакал, а любовался им. И это действительно помогало. Когда становилось так обидно, что соль выедала лицо, а внутри начинало холодеть и трястись, мальчик доставал этот кусочек атласа, нежного, васильково-голубого цвета, рассматривал его золотистую кайму, и каллиграфическую вышивку с инициалами «Я.С.». Пьеро решил, что это платок Яна и относился к нему очень бережно, храня в своем нагрудном кармане, поближе к сердцу, ведь это был самый ценный подарок за все его существование здесь. — Пьеро, Пьеро, а напомни-ка мне, как тебя зовут? Не нравится мне звать тебя таким бездушным прозвищем. – Разогревая тушеную капусту, весело проговорил силач, ловким движением поправляя очки. — Юн. А фамилию я не помню. – Словно шелест хрустящей листвы проговорил последний и спрятал свое лицо в черных, ласковых локонах, низко опустив голову. Ожидал очередных издевательств. Даже от Яна иногда можно было их получить, но Юн понимал, что тот не специально и вовсе не хотел обидеть или задеть. — Ну, ничего, главное, что имя есть. Буду тебя так называть, авось и повеселее будешь. – Жизнерадостный Ян прогремел на всю кухню своим хохотом, ставя еду на стол. Так прошел еще один вечер. Юн торопился. По его стареньким, сломанным часам уже было два ночи, а в это время всегда может проплыть что-то удивительное. Он опаздывал. Задержавшись тогда с атлетом, он пропустил тот час, когда все уже укладывались спать и громко храпели в своих домишках. Бегом, бегом, бегом! Остановился у бочки с водой, возле дома одного из клоунов. Мимо прошел карлик, ковыляя короткими ножками, он дошел до своего дома, и с тех пор в это поселение вступила тишина. Стало так тихо, что даже шум реки казался неслышным шепотом ветра где-то там, далеко. Юн выбрался из своего убежища и вздрогнул. Сзади кто-то ходил. Скрипел половицами и передвигал свою массивную тушу. Пьеро боялся повернуться, он окаменел, не в состоянии хотя бы сбежать. Вспоминая одну единственную молитву, Юн резко обернулся, но никого не увидел. Поодаль теплел огонек кухни, которая всегда была освещена. Никаких клоунов, карликов, никого. Ночи мальчик не боялся, однако теперь сомнение и зыбкий ужас проникал прямо в его мышиное сердце. Река. Наконец-то. На часиках, что едва тикали, было около трех ночи. Потерял целый час. Проклиная себя и ругаясь, Пьеро уселся на свой помост, что был спрятан в листве, и стал ждать. Сон давно не шел к нему, наученный многими годами, он научился не спать сутками, лишь бы только сидеть здесь, глотать влажный воздух и упиваться прохладой, вглядываясь в глубокие, темные воды. Проплыл листик. Затем другой, еще один, веточка, весь природный мусор внезапно кучей оказался в воде, ограничивая обзор. Юн удивился, ведь раньше воды всегда были чистыми и никаких веток и прочего не было даже после сильнейших дождей. Скорее всего, какое-то животное поселилось в удобном для него месте, а все мешающие материалы скинул в реку. Так подумал мальчик, но затем… Лицо. В кустарнике, что рос прямо у поверхности воды, он заметил лицо. Широко распахнутые глаза смотрели прямо на мальчика, зрачки, казалось, застыли от безумия. Теряя дар речи, Пьеро подумал, что видит перед собой мертвого человека, и уже хотел было побежать и позвать на помощь, но на лице, побелевшем от холода, медленным оскалом исказилась улыбка, оголяя зубы, что были слегка в крови. Послышалось гулкое дыхание, и нечто хотело уже было протянуть руку к сидевшему у воды, но последний резко подскочил, обомлевший, не разбирая дороги, умчался в свою каморку, в свою освещенную кухню, где на столе все еще стояла миска из-под тушеной капусты Яна. Щелчок двери. Тишина.