А ты любишь цирк?

— Ой, посмотри, что это у тебя такое? По закону жанра Юн должен был опустить голову вниз, посмотреть на абсолютно, болезненно чистую рубашку, в которой он выступал из года в год. Эта старая шутка обычно вводит людей в экстаз, они хохочут, захлебываясь своим же смехом и давясь им, ломая руки в никчемных аплодисментах. Клоун, по прозвищу Свинья, все еще смотрел на маленького мальчика, что пустым взглядом упирался в тесный купол, не реагируя на происходящее. Лицо. Каждый день, каждую ночь, каждую секунду и минуту в его голове то самое лицо, те самые окровавленные зубы и рука, смердящая плоть, что вот-вот коснется его. — Вы только посмотрите! Кажется, наш Пьеро совсем окротел. – Свинья показушно подмигнул публике, ворочая при этом пальцем у виска, намекая на то, что Юн сошел с ума. Да и слова-то «окротел» нет. Есть ослеп. И тот, кто действительно слеп – так это все вокруг. Никто не замечал состояние мальчика. Он больше не выходил гулять ночью, он запирался на все замки в своей каморке и всю ночь повторял лишь одну молитву, ту самую, что помнил еще из раннего детства. Женский голос, нежное покачивание колыбели. Прикосновение руки, что пахнет кухней и немного мылом. Влажные от пота волосы, что аккуратно прибраны назад. Теплое дыхание на щеке, самый первый, трогательный поцелуй. Родной, материнский. Мама. Это все, что помнит Юн о своей прошлой жизни, и ему этого не хватает. По ниточкам, по небольшим статейкам в выброшенных газетах он выискивал хоть что-то о маме. О семье. Хоть единственное доказательство, чтобы сбежать, чтобы вырваться из этих цепких, размалеванных рук циркачей. Глухой удар. Еще один. Затем тяжкое сопение явно заложенного носа. Звук упавшего тела. И снова тупые, пустые удары. Свинью оттащили от истекающего кровью Пьеро, который валялся на полу как сломанная марионетка без своего кукловода. — Пустите! Этот гаденыш сорвал все к чертям собачьим! Бабла в два раза меньше отпало, вы, мерзавцы! – Громадная, жирная туша клоуна пестрела в руках силачей. Извивалась, словно кусок живого червя, только недавно выросшего до невероятных размеров. Взгляды мужчин, а среди них был и Ян, были переполнены сочувствием и жалостью, но лишь первое время. После их глаза покрылись равнодушной пеленой, не пропуская ни единой эмоции на одеревенелое лицо. Гимнастки и пожилые женщины помогли Юну. Поставили на ноги, оттерли кровь и даже спросили про самочувствие. Формальность, которую соблюдает каждый в этом маленьком мире брошенных, ненужных игрушек. Свинье дали успокоительное и заперли в его же домике, чтобы тот пришел в себя. По-другому успокоить его никак не представлялось возможным – он начинал звереть и выходить из себя, как дикий кабан. Пьеро больше не был никому интересен, и о нем забыли, как только завершился общий обед. Снова тушеная капуста. Продукты заканчивались, и в воскресенье была очередь Яна возглавлять поездку за едой. С ним выпросился шестипалый и женщина в возрасте, мать одной из ассистенток фокусника. Много людей никогда не собиралось, ведь ехать совсем недалеко, но Юн не находил себе места. Уезжает Ян, единственный человек, с которым ему спокойно и не так страшно, единственный, кто может защитить. Уезжает. Всего лишь на день, но день для мальчика теперь равносилен году. Так долго и так опасно, так неистово жутко. Атласный платочек в нагрудном кармане грел его душу, хотя это не спасало. Хотелось навязаться с ними, поехать, однако, по какой-то непонятной причине, его никогда не пускали в город. Как птица в клетке. И не уплыть – вода теперь источник смертоносного, источник тех самых кошмаров, что поселились в его голове, туда нельзя. Бой часов. Восемь вечера. Последнее выступление. Конферансье объявляет номера один за другим. Черные волосы Пьеро кляксой отделяются от его белоснежного, выпачканного в краске лица и таких же кристально-белых одежд. Его номера в программе нет, но он сидит. За кулисами пусто, все циркачи на арене, сумасшедше-радостными улыбками благодаря народ и провожая его с трибун. Овации, свист, цветы. Смотрит в пол. Наблюдает, как по земле ползет жучок, такой неуклюже-хрупкий, перебирая ножками, едва поспевая сбежать с главной дороги чтобы его не сбили. Внезапно стало тихо. Или, может быть, Юн слишком задумался, перестал замечать все вокруг, слыша лишь свое прерывистое дыхание и редкое биение сердца. Жучок все бежит. Бежит… Полог ткани, из которой сделан шатер, был приподнят. Из темноты на него смотрели глаза. Искрящиеся, мучительные глаза с безумными зрачками, что вытеснили всю радужку. Пьеро забыл, как дышать, наблюдая за тем, как искусанные, изорванные губы снова растягиваются в улыбке, местами пуская на свет темные алые капли, окропляя ими землю. Кипятком разъедая краску, скатились слезы неподдельного ужаса. Тело онемело, смотреть получалось лишь на это нечто, что может вылезти полностью из-под полога буквально за пару секунд и сделать с мальчиком все, что угодно. Никто и не хватится, никто не побежит искать Юна в ночь. И днем он так же останется без вести пропавшим. Моргнул, сбрасывая балласт слез с ресниц, и уже не решаясь открыть глаза, зажмурившись и ожидая неизбежного. Тут же похолодело, и под тоненькую рубашечку Пьеро забрался ветер, своей утонченной гладью проводя по еще такой детской коже, что пахла молоком и лесными травами если хорошенько ее отмыть. Мурашки скользнули по позвоночнику, резко пробираясь по пояснице, будоража и без того воспаленное сознание. Осязаемой, живой рукой по плечу. Юн сжался в комочек, вздрагивая и поливая свои колени слезами, распаляясь с каждой секундой и не имея возможности успокоиться – от страха переклинило все его миниатюрные проводочки, его ниточки, что держали всего его на ходу, все то, что не позволяло ему сломаться. — Да что с тобой не так? Не хочешь рассказать? Горячее тело прижалось прямо к нему, полностью вовлекая в объятия и не давая выбраться. В нос ударил запах одеколона, едва заметный, но определенно мужской. Не открывая глаз, мальчик понял, что это Ян, родной, незаменимый Ян. Успокаивая, тот водил ладонью по его волосам, большим пальцем вытирал белесые из-за краски на лице слезы, баюкал и что-то шептал. Юный циркач не слышал, его тело тут же расслабилось от такой ласки и заботы, сознание начало ускользать, погружая его в вязкий, бархатный сон, где он по зыбким карнизам падал все вниз и вниз, приземляясь будто на пуховую перину, разбиваясь в цветные, красочные картинки, наполненные запахами и звуками. Очнулся он не в своей постели, умытый и крепко закутанный в одеяло. Прямо около кровати – широкое окно, в котором виднелось ночное небо с лохмотьями облаков, что серой вуалью обрамляли блестящие звезды и блюдце луны. Давно не было так красиво. И спокойно тоже. Время за час. Такие настенные часы — обычные, круглые и коричневые — были только у друга Юна, у Яна. Самого владельца домика не было, наверняка он вышел на кухню и сидит с остальными циркачами, обсуждая сегодняшний день. Они всегда так делают, за стаканом пива проговаривая все то, что было. Тем самым они хотят сблизиться, скрепить образовавшуюся общину. Встав на колени на кровати, чтобы выглянуть в окошко, Пьеро действительно увидел свет на кухне и выдохнул, поспешно обуваясь и заправляя кровать. Нужно поспешить к остальным, ведь когда все вместе, оно и не так страшно. Страшно. О том, что произошло за все эти дни, мальчик вспомнил уже на улице, далеко от домика атлета. Справа – лес, слева – пустыри и дорога в город. Сзади… Река. Не оборачивайся, Юн, только не оборачивайся! Затаив дыхание и ощущая дрожь в коленях, неуверенно ступает по веткам, ломая каждую из них своим никудышным весом. До общего дома пару шагов, еще немножко… Вот и порог. Пальцы мазнули по скользкой дверной ручке, единственной, где был ключевой замок, а не запор. Со спины обняли, прижали к себе. Так же уютно, как и Ян, но фигура была поменьше. И запах… Странный, чужой, такого ни у кого не было в поселении. Отдавал сырой землей, сыростью, гнилой листвой и… Изуродованные руки в гнойных оспинах держали Юна за талию. Тот пересилил себя, посмотрев вниз, и понял, что эта дверь, так и не успевшая открыться – последнее, что он увидит. Досада, боль, отчаяние заколотились комком в горле Пьеро, заставляя того давиться и шмыгать носом, чтобы хоть немного вдохнуть воздуха. Слезы душили, от того былого ужаса осталась только злость, непонимание и полное смирение с происходящим. Все равно не найдут. — Ты так долго шел… Я уже подумал, что тебе нужна помощь… Как все-таки хорошо, что ты в своем наряде, я так его люблю… Скрипучий, прерывистый свист складывался в слова, зловонием ударяясь в виски, отчего Юн отвернул голову, стараясь смотреть только на дверь, пытаясь погрузиться в себя, абстрагироваться от происходящего. В глубине дома громко засмеялись, начали греметь посудой. Вечер в разгаре. Руки по ногам, по внутренней части бедер. Штаны уже давно спущены, лишь только черное, неприметное белье закрывало вид на ягодицы мальчика. Под рубашкой мерзкие касания о живот, отчего тот втягивался и трепетал. Рот заботливо завязали какой-то неопознанной тряпкой, а голову не давали даже повернуть. Случайно оцарапали ногтями, длинными и обкусанными, с острыми, сломанными краями. Грудью Пьеро вжали в ту самую дверь, куда он должен был войти. По позвоночнику, отсчитывая каждый из них. По рукам, держа за пальчики, целуя их, вызывая рвотные позывы у Юна. Подкашиваются ноги от происходящего, сбежать или вырваться нет сил, так больно, так ломаются ребра под натиском сердца, под всей этой бурей, частым дыханием лопая легкие. Холодный воздух коснулся обнаженной плоти, когда последний элемент нижней одежды был спущен. Пальцем, что не так сильно дарует ссадины, по промежности, давя на мышцы входа, но не проникая. Юн забился, как бабочка у лампы, стараясь создать как можно больше шума, и в этот же момент включилась музыка. Время танцев, каждый вечер субботы. Как он мог забыть. — Видишь как им хорошо без тебя… Ничего, сейчас и нам будет хорошо, да, мальчик мой? – осыпало противными поцелуями по плечам, ноги раздвинулись слишком широко, и растянулась пауза, долгая, медлительная, после которой можно перешагнуть тот самый порог морали и нравственности, и вот сейчас он почти на исходе… — Насчет три… Раз. Музыка погромче. Два. Холодным лезвием внутрь, вместо подготовки – зияющая рана. — Три… Я вхожу.