А ты любишь цирк?

В это воскресенье никто не поехал в город. Оно выдалось ярким, солнечным, будто только-только распустившийся одуванчик вкусно пахнущими тонкими лепесточками открывается миру. Местами, правда, солнце застилали тучи, но и они были светлые, как легкий пух с тополей. Южный ветер покачивал травинки и играл с юбками женщин, ласкал волосы мужчин. Кузнечики исполняли свою партию, к ним подключался хор цикад и других разнообразных насекомых, что так усердно копошатся в этой чудной зелени под лучами теплого небесного светила. Но никто не улыбался. На ступенях – запекшаяся кровь, мерзкие следы пребывания человека. Повсюду гнилостный запах, запах земли, что обычно бывает в могилах, запах разложения. Запах смерти. Пьеро нигде нет, да? Неужели потеряли? Такого мальчишку, маленького и неприметного действительно легко потерять? Никто уже не ответит на этот вопрос. Заправленная кровать и слегка помятый коврик у домика Яна. Он был там в ту ночь, плакал еще… Помните, да? Циркачи были понурыми весь день. Молчали, заглядывали друг другу в лица и склоняли головы, отчаянно ища что-то на одном истоптанном пятачке земли. Кто-то даже расплакался для вида, стал причитать, но уже к вечеру это больше не повторялось. Вскоре об этом и вовсе забыли, а каморку, что на кухне, закрыли снаружи, положив ключ в ящик стола. Все как обычно. Все как обычно. На ужин капуста. Ян сходил с ума. Он метался по округе, он вдоль и поперек исходил весь пустырь, что совсем недалеко от поселения, он пробежался по лесу, однако далеко не уходил – это было рискованно. Нигде нет. Внутри засело чувство досады, вины, такое клокочущее и непонятное, оно щекотало ему нити нервов, сплетая их в петлю висельника, ласково оплетая могучую шею. Его душило осознание потери, и одновременно он не верил. Юн был здесь. Так близко, так рядом, что рубашка Яна до сих пор в разводах краски от его слез. Он был холодным и замерзшим тогда, за кулисами. Он смеялся, один, сидя на кухне, еще давно, когда Ян рассказывал шутки. Его глаза светились, когда атласный платочек коснулся его изломанных дрожью рук, его полупустые, сломанные глаза заискрились, засияли и оказались глубже любого океана. Это все было здесь, Ян помнит это буквально дословно, до единого вздоха. Мысли посещали его голову одна за другой, разрывая мозг на составные, и от этого у силача началась мигрень. Машинально, на полном автомате его ноги двинулись на кухню, к закрытой двери кладовой. Как ни в чем не бывало, постучался и дернул за ручку. Вот только там никто уже не живет. Ян натыкался на это весь день, он спотыкался об эту беспомощность, об эту внезапно открывшуюся изолированность от других. По сути он общался только с Юном. Только с ним они были действительно друзья. Настоящие, они стояли друг за друга, не позволяли грусти пропитать их одинокие сердца полностью, не стать черствыми, холодными тварями. Уже ночь. На смену кузнечикам пришли светлячки и сверчки. Луна мягко сходила в старую фазу, «умирая», а Ян сидел у берега реки. Он вспомнил, что однажды Юн раскрыл ему свою заветную тайну, долго и тщательно подбирая слова, смотря в пол и судорожно выдыхая. Ему было тогда тяжело, ведь это была вся его жизнь, и он открыл ее как на ладони прямо перед Яном. И Ян пошел на реку. Нашел то самое место, где обычно сидел Пьеро, и стал ждать. Но на самом деле он впервые почувствовал наслаждение. Истинное, такое, что трогает душу невесомыми, бархатными руками, согревая изнутри, будто выпил горячего чая, заставляет краснеть в улыбке и вдыхать воздух полной грудью. Здесь было волшебно-красиво. Вдалеке мерцал огромной раковиной город, переливаясь всеми возможными оттенками, вода тихонько шумела где-то у ног, в ней распевались лягушки, ныряя с глупыми всплесками. Луна как раз здесь светит не так ярко, лишь едва касаясь своим отраженным светом плеч человека, придавая этому месту больший уют. А вкупе с ветками плакучей ивы, что склонилась прямо к воде, это все образует некий портал в потустороннюю реальность, как бы приглашая, протягивая руку и зовя, зовя за собой… Смех. Ян вздрогнул, оглядываясь, но никого не увидел. Булькающее хихиканье где-то рядом раздалось снова, а затем резко исчезло. Силач напрягся, и все его ощущение окрыленности пропало практически сразу. Теперь речной, прохладный ветер казался не таким уж и приятным — он вызывал мурашки от холода и неприятный осадок в душе. Вновь зашумела вода и зашуршала листва. Ива начала содрогаться, будто бы поднялся шторм, и ее вот-вот сдует. Или, может быть, она готовилась петь свою панихиду по усопшим, сгинувшим и навсегда забытым… В той листве, что темными пятнами пестрела в далеком лунном свете, Ян заметил ехидное выражение лица и отшатнулся. Улыбка, безумная и дикая, тот самый отвратительный смех и весь в язвинах язык, что высунулся из омерзительно грязного рта в ребяческой издевке. Мужчина тут же подскочил, охнул и стал протирать глаза, но когда снова поправил очки, в листве никого не было. Наоборот, она казалась слишком послушной, скромной, однако именно от нее и веяло этим запахом смерти. Иголочки в желудке, покалыванием по спине и пояснице, быстрым бегом сердца в грудной клетке, как вольер охраняющей легкие от перенапряжения. Ян понял, что все началось тут. У реки. И сейчас здесь наиболее опасно находиться. Оглядевшись еще раз, он вернулся в свой домик, закрылся на все засовы и еще долго не мог уснуть, глупо уставившись на покосившийся коврик у кровати, считая свои вдохи и выдохи. Представление в понедельник отменили, сообщив о временных технических неполадках. Часть людей уехала в город за продуктами, кто-то наводил генеральную уборку, а Ян изучал устье реки. Кроме мусора, что иногда попадал сюда с пустырей, он нашел лишь две мертвых мышки, и больше ничего. Он прочесал всю густую листву ивы и снова ничего не нашел. Почти отчаявшись, уставший и сумасшедший, он решился зайти дальше в лес. Уже пройдя половину своего обычного пути и рассчитывая пройти еще дальше, он услышал треск веток, что ломаются под весом человека. И этим человеком был не он. Обернувшись, Ян вздрогнул, настолько близко на него смотрели чужие глаза. Не родные, черные, с пожелтевшими белками. Кожа на лице была в саже, в чем-то багровом, непонятном и жутком. Местами виднелось голое мясо с ошметками гноя и коростами, что отваливались и свисали. Ян отпрянул, растерялся и больше ничего не смог сделать. Ловкие пальцы схватили его очки и кинули на землю, не ломая и не пачкая, почти аккуратно обходясь с ними. Скрипучий, севший голос выкашливал по букве. Получилось слово, другое, неизвестный шептал что-то, и его голос звучал все дальше и дальше, будто он отходил назад. — Ищите и обрящете, да? Да-да, именно так он и сказал… А ты? Найдешь, точно. У двери, кажется…Точно, верно, мы не врем. Ты посмотри только… Голос прервался и не появлялся более. Ян понял, что этим обрывистым фразам пришел конец, и тут же наклонился в поисках очков. Напялил и бегом, бегом меж деревьев, по остаткам грибов, мимо муравейников, скорее, туда, где были те следы, черт бы тебя побрал, Юн… Женский истошный крик, что пробирает до костей. Ян почти на месте, в поселении паника, суматоха, и даже оставшиеся мужчины выглядят убитыми, отворачивая от чего-то лицо и придерживая рот рукой. Общий домик. Дверь. Юн. Точнее то, что когда-то было им. Одетый в свою красивую, парадную форму для выступлений, которая только местами была запачкана, он сидел на ступенях, неестественно облокотившись о дверь. Голова низко опущена вниз, кажется, что он улыбается, и что с ним вроде и не происходило ничего страшного. Правда, синеватый оттенок кожи и жуткая вонь тревожили и не давали зарождаться надежде. Ян подскочил к мальчику, хрупкому и маленькому. Он вначале не понял, отчего весь этот беспорядок и почему были крики, но затем он и сам захотел кричать. Ступни болтались на сухожилиях. Мясо вокруг них было покусано, опалено, кость спилена так, чтобы не мешать общему виду, присутствуя только в ноге выше и в самой ступне. Так же было и с другой ногой и кистями, пальцы которой были полностью обглоданы, почти до костей, что белели в этом месиве. Никто не решался приподнять одежду или лицо бывшего Пьеро. Ян чуть дышал, смотря на все это будто не своими глазами, полностью отрицая происходящее. Наконец, первым решился Свинья. Глаза были раскрыты. На людей смотрели широкая, безобразная улыбка и часть носа, что оголяла хрящ. Шея в метках, в кровавых ссадинах, жилка, что обычно бьется пульсом, оборвана, как провод, и рана, уже пустая, глухо выделяется на этом полотне. Одного уха не было, его нашли в одном из карманов Юна. Пьеро был полностью выпотрошен, внутри него оставили только желудок и сердце, а так же сложили какие-то мелкие игрушки, используя брюшную полость как карман, как сумку, в которую можно сложить все что угодно. Больше никто не искал другие увечья. Никто не заметил записки во рту Пьеро, где его же кровью была написана дата, которая наступит завтра, своеобразное приглашение на шоу. Никто не заметил. Его похоронили у реки, в том самом месте под ивой, долго стояли молча и ушли в домики. Никто не мог понять почему случается именно так по-дурацки, когда кто-то кого-то теряет, хотя еще вчера этот человек был жив. Неопределенность, ожидание, все это вводило людей в ступор. Почему именно так?.. Каждый думает, что это случится не с ним, что это обойдет его стороной, но когда это происходит – никто не верит. Проще отрицать, чем принять, проще выкинуть из головы, чем осмыслить. И циркачи бросили это, введенные будто в гипноз, они закрывались в себя, лелея те мысли, которые освобождали их от долгих рассуждений о том, что произошло. Так ведь проще. Вечером этого же дня было решено уехать, и все потихоньку тут же двинулись в короткий путь, чтобы там, далеко, найти новое место и нового Пьеро. Остался Ян. Он сидел у могилы и вглядывался в лес, его щеки никак не могли просохнуть от слез, грудь ломило от боли, настолько сильной, что, казалось, ребра вот-вот треснут, и даже не заметил, как ушли другие. Не заметил он и сумерек, заходящего солнца и восходящей луны. Он вглядывался в лес и видел атласный платочек на сломанной ветке. Болтающейся на дереве, что было прямо у его домика. В котором сейчас загорелся свет.