А ты любишь цирк?

Музыка, веселый смех. Крик боли и рвота от агонии. Звон стаканов и признания в любви. Скулеж ненависти, кровавые полосы по ногам. Неизвестный человек вошел в разбереженное нутро Пьеро и тут же заполонил его своим естеством, погружаясь в нестерпимо горячую рану, что алыми дланями притягивала его ближе, будто бы манила к себе. Медленно и искушающее, слушая проклятия и беззвучные рыдания, которые вот-вот закончатся блаженным обмороком, обволакивая хладеющее тело своим мертвенным туманом. — Милый, тебе нравится? Мерзкие шлепки грязной кожи о влажную поверхность бедер, кровь уже давно остыла и свернулась, неприятно стягивая ноги. Незнакомец ускорился, в последний момент попадая головкой в разрез плоти и отираясь о него как можно ритмичнее, ощущая всю ту гамму экстаза, от которого расширяются зрачки и спирает дыхание, проникая в легкие сладостной мукой. Мерзопакостная желтовато-белесая субстанция смешалась с кровью и стала мутно-розовой, капая на землю, словно вода из пробитой бочки. Юн стал ослабевать в этих хищных руках, перепачканный во всем этом ужасе, в сочетании со своей рвотой и мочой; он был готов закрыть глаза уже насовсем. Ему не было страшно или больно. Это прошло, оставив место звенящей пустоте, что разрывает его сердце на части, последними мыслями бьясь о купол головы, разбиваясь о черепную коробку и не достигая своей цели. В душе что-то засвербело, слезы, что редким дождем зачередили по дереву ступеней, были слезами обиды, что все заканчивается именно так, несправедливо, неправильно. Нет сил даже шмыгать носом, веки заполняются чем-то густым и тяжелым, так хочется их опустить, этому нет сопротивления, и… — Ты что, собрался вот так и отдать свою душу Богу? Нет, нет, нет… Чего ты… Погоди, сейчас… Удивительно, что такой человек верит в Бога. Хотя, религия достаточно личный предмет для обсуждения, и каждому нужна вера, даже таким как… — Сану, меня зовут Сану. Я хочу, чтобы ты это запомнил, милый. Эти слова отозвались чугунным эхом в ушах умирающего Пьеро. Дернувшись из последних сил от резкого всклоха острых болезненных ощущений, он почувствовал излишнюю легкость в своем теле. Вышел. Домучил и сломал. Разве? *** Вдали отдавало истеричным смехом. Больной головой и ржавой жаждой в горле. Руки так далеко, ватными отростками они болтаются вокруг туловища, снова наливаясь кровью, жизненными силами. Он не умер?.. Смех все дальше. Казалось бы сошел на нет. Юн расслабился, подумав, что все это — грубый кошмар, и ему больше не грозит опасность. Мягкая тишина, сырым осадком на коже, снова погружаясь в сон… — Бу! Пальцами, неуклюже и больно, раздвинули веки и крикнули в самые губы, осмрадив их гниющим дыханием давно не знающего ухода рта. Перед мальчиком — лицо. Избитое, помятое, сумасшедше хихикающее и поглощающее нечто… Это таракан? Мышь? Мышь. Оторванную лапку Сану продемонстрировал Пьеро, упиваясь сырой плотью животного, полностью измазав свои чернеющие губы в ее внутренностях, выхаркивая шерсть и судорожными движениями отбрасывая ошметки тельца в сторону, начиная биться в припадке еще большего хохота прямо на полу. Бетонном полу. Это подвал. Юн в каких-то штанах, посмотреть, что сзади него он не может, но чувствует спиной холод от страха, что на цыпочках проник в уши этим смехом, заразил глаза катающимся телом и распространился как зараза по всему телу, букетами мурашек рассыпаясь по поверхности кожи. Руки скованы цепью, он раньше не заметил этого, а ноги свободны, вот только… Существо на полу отдышалось от пережитой истерики и долго любовалось цепенеющим от ужаса мальчиком, как бы «ласково» улыбаясь ему. Внезапно он ойкнул и завозился в своих тряпках, доставая оттуда твердый, посиневший и перепачканный в чем-то мизинец с ноги. Его новый обладатель закашлялся новой порцией шерсти вперемешку с остатками смеха и, закатывая глаза от, должно быть, удовольствия, запустил себе в рот, посасывая его, разгрызая ноготь, отчего этот глухой стук зубов о ногтевую пластину был слышен повсюду. Чувствуя очередной приступ рвоты и отвращения, Юн отвернулся, боясь закрыть глаза снова и просто пялясь на замшелую стену, повторяя ту самую молитву... — Что, Юн, не нравится? Он приблизился прямо к лицу, весь в слюне и отходах, кладя свой трофей обратно в карман. Тишина, лишь свистящее дыхание прямо над ухом, так близко, но не громче чем молитва, снова и снова повторяющаяся в устах мальчика. Его подхватили на руки, как никчемную, легкую вещь, проделывая немудреную операцию с его руками, перекидывая цепь через крюк и подвешивая Пьеро над полом. Теперь он был весь как ладони перед тем, что когда-то было мужчиной, который жадно облизывался и кусал его соски, вынуждая уткнуть нос в поднятое предплечье, дабы не видеть скачущих вшей на масляных волосах Сану, чтобы не слышать могильный запах его тела. И снова молитва. Раз за разом, слово за словом. Молитва от мамы. — Сейчас будет весело… — Умирая от нетерпения прошептал Сану, аж вздрагивая от напряжения, но его лицо стало каменным, как только он увидел блеск от влажных дорожек на измученных щеках Юна. Минута, другая. В пыльной руке появился нож и булавки, как минимум две. Подходя вплотную, тот облизнул ровные, пышущие жизнью губы мальчика, вкусил их, млея от этого вкуса и заглядывая тому в глаза, улыбнулся своей широкой, безумной улыбкой, распахнутой настежь: — Пьеро больше не будет грустным… Я обещаю. Частый скулеж и тихий вскрик. Ножик надорвал линию рта с уголков, продлевая улыбку, ювелирная работа. Шире и шире. Уже видны зубы и часть слюны, что накопилась за это время, а затем пошли в ход булавки, мягко вонзаясь в податливое мясо, закрепляя улыбку на скулах. Лопнувшие капилляры в глазах Юна, страх, боль, что ломала ему кости и накачивала свинцом язык, сводя с ума от разрыва плоти. Монстр вошел в раж. Крутясь вокруг своей свежей жертвы, он кусал его прямо за конечности, оставляя свои метки, ставя штамп качества. Он сжег ему ресницы, ослепляя огнем спички, посчитав, что длинные и вороные они ему не нужны. Штаны полетели вниз — единственная защита Пьеро. В умелых пальцах охотника оказались его небольшой, совсем не возбужденный член. Внезапно Сану вспыхнул злостью, как грушу, избивая кулаками грудную клетку и втянутый от подвешенного состояния живот, от ярости закричав на все помещение и схватив зубами сосок, выдернув его с груди мальчика. Всхлипывание и сдавленный крик, что умер в гортани, так и не вылетев наружу — слишком больно открывать лягушачий рот. — Тебе не нравится! Ты не возбужден! Посмотри, посмотри, как надо! Встав рядом и доставая свой орган, мужчина сжал его у основания, показывая достаточно большую эрекцию. Начиная бить членом по члену мальчика, Сану зверел еще больше, в итоге оставаясь без штанов вовсе и срываясь на бег по подвалу, не зная, куда себя деть от этого дьявольского жгущегося желания, отнимающего последние остатки разума. — Тогда он тебе не нужен, не нравится… Раз не нравится, значит не нужен… — шептал безумный, садясь на колени и вырезая кожу, как настоящий мастер, с лобковыми волосами, полностью уничтожая достоинство Юна и уже тогда, когда оно оказалось в сухих вонючих ладонях, прижал его к своей щетинистой щеке, вдыхая это остывающее тепло и чувствуя все изгибы бывшего органа. Ему нашлось место на полке, что являлась немногой мебелью здесь. Пьеро был на грани. Он не знал чего. Утонув в бесконечной боли, он уткнулся виском в свою руку, больше не издавая ни звука, лишь тихо, надрывисто и редко дыша, еще оставаясь живым, цепляясь за ниточку реальности сильнее, все еще мысленно приговаривая материнскую молитву… — А сейчас, дамы и господа, начнется незабываемое шоу! Подражая голосу одного из конферансье прогремел Сану, булькая своим проклятым смехом и властно смотря на Юна. Шоу началось.