Эрзац

"Ибо только там, где есть могилы, совершаются воскресения!" (с) "Так говорил Заратустра", Ф. Ницше

***

      Цветастый кусочек картона нервно теплел в дырявом кармане пуховика, отчего в ладошке было неприятно мокро, приходилось всячески ухищряться. Пальцы неугомонно елозили по этой плотной бумажке, в довесок воспроизводя в и так терявшейся голове робкие заурядные очертания. Я помнил свой почерк на этой бумажке. Аккуратные и разборчивые слова идеально уместились на маленьком полотне.       Я очень боялся. Ещё бы, ведь ошибку в этом тексте я бы себе не простил. На это дело ушёл весь вчерашний вечер! А уж про подготовку и смысла нет дни считать… Решение-то легко было принять, а вот что касаемо самого дела... Аааа! Его ж ещё и вручить надо! Дёрнул же чёрт не прятать в сумку, а лично вручать.       Этот день вообще проходит для меня в излишней робости. Всё что-то не ладится: то тетрадь оставил дома на столе, то с места на простой вопрос ответить не могу, а когда уже после уроков из класса выходил - чуть лбом не поцеловался с полом, споткнувшись ногой об ногу у порога.       Сейчас я стараюсь идти аккуратно и внимательно, так как есть дополнительный стимул - груз второй пары лямок на плече. Впрочем, вляпаться куда-то сложно, когда под ногами идеально лежащая каменная плитка и всё вокруг застлано снегом. Он и сейчас, в самый разгар зимы налегает редкими крупными перьями.       Впереди идёт, нет, – порхает девочка – причина моих терзаний. Руки её сцеплены за спиной. Она смотрит вверх, по сторонам… Улыбается. Пару раз осторожно протягивает руку немного вверх, в надежде рассмотреть узор упадшей на ладонь снежинки, но последняя тает прежде, чем можно было бы её разглядеть.       Мы шагаем по городскому скверу. Дорога со школы до дома у нас одинаковая (только на самом последнем повороте расходимся, здания разные), а вместе пройтись почему-то редко получается. Прямую дорожку по обеим сторонам густо окаймляют деревца высотой в метра два-три. Здесь, на севере, они все небольшие и бедные на сучья, и чтобы им согреться можно было да выглядеть красиво, их и сажают, наверное, так тесно. – Смотри! Они как в толстые снежные пуховики одеваются! – восторженно сказала Соня, остановившись и вновь слегка вытянув руку, указывая пальцем на купы деревьев. – Видишь? – она повернулась ко мне, посмотрела блестящими глазами. Её пшеничная коса слегка вылезала из пушистого капюшона, в нём же и будто бы пряталось всё румяное выразительное лицо. – Да, красиво, – ответил я. Я видел. А сказать хотелось что-то другое.       Мы так и стояли, наблюдая за медленным снегом, за махровыми деревьями.       Зима здесь длится согласно байкам примерно девять с лишком месяцев. В первый и последний, снег чернеет, тускнеет, твердеет. Наступаешь в него и будто хруст вафель под ногами слышишь, да и в целом неприятно – дороги и обочины все в бурой каше, которая состоит из переваренного каким-то чудовищем несколько раз снега. Впрочем, сейчас, как уже было сказано – только середина. В этом году она выдалась спокойной, без жутких буранов и вьюг; почти все дни сменялись неспешным снегопадом и ясным небом, где в случае последнего снежные покрывала блестели и днём и ночью. Самое печальное здесь то, что к этому быстро привыкаешь, осваиваешься. Гулять здесь скучно не от того, что нечем заняться, а от того, что природа чересчур одинаковая. – Пошли-ка лучше к центру! Там наверняка сейчас ещё красивее, – предложил я Соне, отвлёкшись от этой белой тишины. Ибо белая тишина обманчива своей привлекательностью – чем больше мы стоим на месте, тем больше собирается снега на нас и наших вещах; по домам мы вернёмся мокрыми и получим от родителей – так я и сказал девочке. – С портфелем тебе моим не тяжко будет мотаться туда-сюда? – с искренним виноватым беспокойством спросила она. – Да куда там, он легче даже сегодняшнего диктанта на русском… – проворчал я, вспоминая, какой лёгкий был диктант, но как Соня меня дёргала прямо во время его диктовки из-за слова «эрзац», которого даже в тексте не было. Мол, вспомнила о нём, услышала где-то, а что это такое – понять не может и ждать переменки не хочет. Припоминая свой ответ, эту ситуацию и последующее гавканье преподавателя, я улыбнулся и удобнее подтянул лямки, – До туда тем более всего-ничего же.       Она, простодушно хихикнув в ответ, поравнялась со мной, и вскоре мы свернули на дорогу к середине парка.       Там, куда я её веду, сегодня должно было кое-что произойти, о чём я узнал совершенно случайно. То, что вполне заслуживает звания «нарушителя порядка вещей». Это и в прошлом году произошло, но я совершенно запамятовал примерную дату. Событие это было ни к чему не приуроченное, никому даром ненужное. Тогда у меня не было возможности кому-то это показать, ведь я не знал Соню. Она жила в другом месте и училась в другой школе, только в начале этого года перевелась. Немного людей тогда обратили на это внимание, и то были лишь дети, такие же как мы, а сейчас, наверное, вообще никто не заметит.       Середина сквера с высоты птичьего полёта представляла собой прямоугольник, где-то 15 на 8 метров, из которого под прямым углом расходились четыре вымощенные тропинки, по одной из которых мы сейчас и шли к этому центру. Его окантовывала узкая дорожка, когда в середине…       Когда в середине его усеяны самого разного сорта цветы. И они вовсю цвели! Честно говоря, не знаю названия ни одного из них. Вроде как специально выведенные сорта, которым нипочём ни снег, ни мороз. Они довольно низкие, но из-под снега их раскрытые бутоны всё же очень пестрят и выделяются. Разноцветные и яркие настолько, что кажется, кто-то на них выкрутил ползунок насыщенности до упора: красные, жёлтые, фиолетовые, оранжевые – несть числа им. И сейчас, в таком однотонном белом одеяле, укрывшем весь серый город до краёв, превращающим весь мир – и небо и землю вокруг - в одно слепое и всеми забытое, пыльное белёсое место, эти цветы являют собой что-то фантастическое, волшебное, невозможно красивое. Как в самое волшебное время - новогоднюю ночь - сотни огоньков на ёлке освещают темноту, так же и для нас, стоящих посреди чистого листа нового сценария, белоснежный мир освещают сотни цветов, сотни звёздочек в белом пустом космосе, вещая собой что-то хорошее, что-то правильное.       Соня ничего не сказала, лишь ахнула, завидев такой контраст ещё в нескольких метрах поодаль, застыла на месте, после чего с дюжим удивлением поманила меня за собой и, убедившись, что я следом тут как тут, лёгкой трусцой подбежала ближе. Я приготовился к кульминационному аккорду.       Сегодня этот жестокий мир, пусть и всего лишь двум детям, осветил звёздами тропинку к счастью.