Эрзац

"Суета сует, - сказал Екклесиаст, - суета сует, - всё суета!" (с) Книга Екклесиаста

***

      Где-то посреди огромного водного пространства находилась на маленьком острове одна тюрьма. Порядки в ней были по слухам строгие, но никто из заключенных их толком не знал, как и своих приговоров и того, за что они вообще в ней сидят. Более того – органы власти в этой тюрьме были никому неизвестны и на глаза никогда никому не являлись. Да и какой-нибудь бумажки с официальным сводом правил нигде не было гвоздём прибито, но некоторые заключенные из своей прошлой короткой жизни более-менее знали о тюремном уставе и преподавали его остальным, зачастую выдумывали: с ним было всяко как-то легче. Нарушать же порядок арестанты не спешили, на это решались немногие – ещё меньше пробовали искать администрацию, - и порой им удавалось менять с ног на голову основные законы по нескольку раз за всё время заключения – это было обычное явление. Единицы вовсе пробовали сбегать. И получалось. Занимались арестанты в тюрьме всегда одним и тем же, что, в сути, только и умели – сажали чеснок особого сорта.       Остров казался большим, огромным, с наблюдательной двадцатиметровой вышки на заднем дворе конца не видать. На вышку эту забраться могли отнюдь немногие, с основной массы от силы человек пять, да и им особо не верили, а некоторые из этой малочисленной группы клялись, что видели ещё очень похожие на этот острова. «Привилегия вышки» справедливо взимала с них полагающееся - отнимала возможность сажать больше чеснока, потому как сильно уморяла. Попасть на остров можно было только с единственного входа-выхода, собственно, привозящего-увозящего заключенных. С того же заднего двора начинало лепиться, казалось, такое же огромное как водное пространство, поле. Оно было щедро на самых разных видов растения и на самые разные типы почв. Такими же разными и были заключенные: умные и глупые, работящие и ленивые, тихие и взбалмошные. Много их, всяких, от А до Я со всевозможными тональностями. Когда-то давно у них завелось это занятие, скорее всего, даже, с первого дня приезда – сажать чеснок, и никто обычно с этим не спорил.       Прибывали заключенные по обычаю в конце августа, тогда же ровно через 12 месяцев общий срок кончался, все они возвращались. И, чтоб запросто так не отсидеть и ничего глобального для мира не сделать, арестанты решили сажать чеснок. Это занятие будто бы было у них в крови, заложено в генах, в самих ядрах душ.       Остров постоянно преподносил испытания и посылал работу арестантам: зимой – уйма снега, весной и осенью – дожди и ветры, летом – раскалённая жара. Очищать снег, беречь посевы от сорняка, вредных насекомых и засухи, сохранять тюрьму в целости, жить в духовной и внешней чистоте и порядке – к этому стремилось подавляющее большинство. Конечно, были и те, кто свой чеснок не берёг или содержал его очень мало, но таких, которые бы его не сажали – не было. Каждый работал как хотел, как им казалось, было необходимо работать. Они проживали здесь всю жизнь.       В конце концов, наступал день для некоторых долгожданной свободы – напоследок собирали посевы. Всё это время, желая и не желая ухаживать за ним, занимаясь вспашкой, окучиванием и рыхлением, поливая и избавляя от сорняков, в августе они пожинали каждый свои плоды. То, что от этих заключенных останется. Выкапывали, облагораживали, связывали в маленький букет, складировали на видном месте. Многие надеялись, что хотя бы после их ухода сюда выйдут загадочные служители и-таки полюбуются, запомнят, отвезут это куда-нибудь к себе, за пределы острова. Или сами съедят. Да даже пусть он следующим после них арестантам останется. К широкому пирсу подходил корабль без капитана и матросов. Поднимались на борт заключенные не менее разнообразно: одни были рады наконец избавиться от пут, другие уже привыкли, третьи боялись – не понимали, что им делать там. Когда все наконец усаживались, корабль отбывал. Обыкновенно все выходили на палубу, поглядеть в последний раз на место своего заключения. И все наблюдали одну и ту же картину. Гору чеснока неизбежно съедало равнодушное пламя огня.       На следующий день приходила новая партия заключенных. Почва к этому времени уже успевала всё переварить; тюрьма приходила к тому виду, какой имела в начале поступления первой партии.       На первый взгляд, какому-нибудь новичку, если бы такой мог вдруг появится вечный наблюдатель, показалось бы, что это – вторая партия – совершенно новые люди и лица, никак не похожие на состав первой. Но уже через несколько недель появились бы подозрения, затем сомнения, и уже скоро убеждённость. С третьей партии - подтверждение домыслам.       Это были те же самые люди. Каждый год все они поголовно доживали в этой тюрьме отведённый им срок за тем, чтобы увидеть, как безызвестно сгорает их чеснок. Каждый год забывали, прибывали и начинали снова. И снова.