Эрзац

" – А вам нравится наш чай? – спросила медовым голоском Александра Семёновна. Вот уж пять минут она ждала, что я похвалю их чай, а я и не догадался. – Превосходный, Александра Семёновна, великолепный! Я ещё и не пивал такого. Александра Семёновна так и зарделась от удовольствия и бросилась наливать мне ещё." (с) "Униженные и оскорблённые", Ф.М. Достоевский

***

      Я шёл по безлюдной узкой тропинке, проложенной через снег.       Мимо меня пробежали, ничуть не брезгуя – не замаранные никакими социальными причудами и байками о приличном виде – гуськом по сугробам орава детей, перебрасываясь мелкими фразами и запрокидывая горстки снега за шиворот друг другу. Хотя, уже и не совсем дети: 11-12 лет – хорошо ещё (а с каждым годом и реже, раньше – в силу культуры, а то и напрочь опосля забывая), если проведут последний год под эгидой сказки, за которым неизбежно присуждается неказистое звание подростка, период которого, зачастую у многих так и вовсе не заканчивающийся – человек обречён на оторочку всей широты жизни, иногда и хуже – на обретение свободы. Конечно, ложной. Не скоро и не все они смогут прикоснуться к призраку своего личного, интимного десятилетнего мира. Вернуться – нет; поглядывать в дверной глазок, будучи слишком сильным, слишком привыкшим, слишком обдуманным, чтобы суметь открыть витую ручку – возможно. Дверка скрывает комнату, полную ласкового солнца, играющего своими лучами в тенистой аллее, где так беззаботно и серьёзно, доверительно и светло… Бережёт за собой что-то такое, что можешь создать только ты. Но чаще комната ведёт в пыльный класс. Ещё чаще – в промёрзлый ливень. У каждого комната своя – ничего нового и ничего удивительного в том, что у кого-то дверь намертво, криво, но надёжно забита (забыта) досками. В 10 минутах ходьбы отсюда, влево, через пологий переулок можно выйти к скверу, где у входа в уютном закутке немым укором вот уже несколько лет, если не вечно, отдаёт от вороной скамьи всем тем несбывшимся, кто на ней не сидел в обнимку поздним вечером, поздним маем в довольно позднее время юности, переломное. Согласно примете – посидеть на дорожку перед отправкой во что-то далёкое. Неуклюже, стараясь угодить и себе и тебе, робко от собственного же дыхания, выгадывать, большей частью зная – что же делать дальше. Самая молодая сирень тогда только начинает цвести, укрывая своими хрупкими ветвями святое право каждого мальчика и каждый девочки, удачно для сказки переживающих ежедневные Овидиевы метаморфозы отроческого варианта. По правой стороне, чуть дальше, между двумя панельками смазливый паренёк усаживает восторженную и визгливую кралю на переднее сидение бэхи, ещё со вчера упросив у отца ключи – немного другой способ развития, безусловно яркий и дерзкий, особливо запоминающийся тактильно в душах в нём участвующих на всю жизнь, с удивлением испытывающих непонятное дежавю через десяток лет. Где-то позади, или впереди, или вообще где угодно – только на пару лет позже – на подступях уже блестит аббревиатура ВУЗа и то, что можно сделать только пока ты там учишься. Памяти не хватает ещё даже на базовую основу, а кажется, что пережил в свой возраст уже всё что можно, и оттого самое сокровенное не проявляется, не вспоминается, как хорошее виски – выдерживается, чтобы однажды и навсегда дать исподволь тумака. Не секрет, что есть вещи, которые можно сделать лишь в 13 лет, 14, 15. В 16. Только на первом курсе, только на втором, в 18, 20, к 25… И если момент упущен – то его уже не вернуть. Никак. Минус одно счастливое впечатление, как неразблокированное достижение после чекпоинта, окончания игры.       Есть то, что уже не наверстать, не догнать, не испытать в мои 28. С каждым годом таких единовременных моментов становится всё меньше, и меня пугает эта пограничная единица – длинною в год, в целых 365 незаметных дней. Чем больше живёшь, тем больше остаётся в прошлом, и когда на горизонте уже маячит тридцак, а у тебя в копилке всего пару монет одиноко позвякивает – начинаешь невольно с недобрым трепетом смотреть в будущее, когда невечные монеты уже не добыть и придётся их только тратить, истирать в пыль. А будущего много, подавляющее много. Годы и годы. Вовремя сойти с рельс ты уже не успел, в последний шанс понадеясь на родное «авось».       Мне всегда казалось, что я много себя уделяю мелочам. Их, собственно, и было гораздо больше, не в пример больше крупных достижений. И мне казалось, что они – такие осуществимые, живые, нередкие – вполне могут заменить то, чего уже не сделать. И я был не одинок в своей точке зрения, далеко не одинок: многие писатели, мыслители, вообще известные деятельные люди говорили о том, что главный смысл жизни – в самой жизни, где слово «жизнь» толкуется как нечто, сотканное из мелких случайных событий, неизменно кружащихся вокруг основного действа. Странные сны, случайные пустые знакомства, добрые пожелания незнакомого человека, которому помог; выдать оперативно в магазине ровно по цене, со всеми монетками, без сдачи деньги, и понаблюдать за реакцией продавца, подкормить птиц специально для них купленной пачкой семечек, случайные столкновения или такие частые со мной курьёзы, когда по узкой дороге ещё за несколько метров до столкновения с навстречу идущим человеком – оба начинаете перестраиваться то вправо то влево, и в конце концов либо бьётесь друг о друга, если больно в себе уверенные, либо останавливайтесь и уже на месте продолжайте пытаться разойтись. Обычно я сталкиваюсь – слишком широкая спина, сделанная в былое время, чтоб в последний момент улизнуть. И как большинство философских мыслей – суть жизни в мелочах однозначно не доказана, не противопоказана и не рекомендуема к применению, а потому каждый сам решает, что ему с этим положением делать. Наша жизнь движется благодаря крупным обстоятельствам, решениям и предпосылкам, но ведь может же и из мелочи вырасти что-нибудь колоссальное, грандиозное - правда?       Впрочем, мне всех их сейчас, что в двойной, что в двадцатой степени не хватает для того, чтобы унять гнетущую пелену в мыслях, постепенно превращающуюся в белёсый саван. Все они выглядят как утешительный приз для второго номера, чтобы не расстраиваться и продолжать жить; «ну, ничего, взгляни на мир – всё не так плохо, своё ещё обязательно успеешь нагнать, ты ж совсем молодой ещё!»; как проигранные эпизоды, где я что-то не успел сделать, ступил, пасанул, взял самоотвод. Они не чета и не тень хотя бы одному правильно пройденному эпизоду.       Заставить себя поверить в то, что ты что-то да можешь – скверное занятие для того, кто ничего не добился и не стремится этого чего-то добиться. Даже не был сбит ветром перемен с трудом покорённой высоты, не поднимался по социальным горам и не спускался с них на ледянке, ничего не сделал. Когда в последних классах выбирают профессии сообразно не обязательно с их возможностями, но – главное – с мечтами, я совершенно никуда не хотел поступать, работать, не имел хобби и настолько любимых занятий, с которыми можно было бы прожить рука об руку хотя бы первые несколько лет. С другого ракурса, не был я и совсем по пояс дубовым – нравилось-то мне решительно всё – и гуманитарные и технические направления, но увидеть себя каким-нибудь переводчиком, литератором или инженером и фармакологом – нееееет, ни за что. Мог бы представить себя максимум грузчиком или дворником. Оба ироничных видения кстати сбылись. И эти симптомы спокойно вещали уже тогда всю мою оставшуюся жизнь: если ты в определённой степени не талантлив, не умён, не красив, не харизматичен и ничем не выделяешься в школьные годы – то не придётся плыть на своём корявом плоту по юности и испытывать те страстно-невыносимые муки, огибая стремнины, уходя от мелководья и препятствий, пытаясь спланировать всё так, чтобы тебя выбросило на чистый берег, или просто на берег, - ты заочно попадаешь в топкие болота, которые по праву заслужил. А там уж делай что хочешь – болота тоже водоём, как и озёра, и отношение к ним самое обычное, как к тому, что должно быть, - может быть, тебя соизволит заново приютить, в обмен на всю прелесть жизни, та самая сказка. Она – единственное твоё нравственное спасение, если в остальном тебя хватило только на то, чтобы просто существовать, разлагаясь и гния. Единственное спасение от того, чтобы не чувствовать себя нереальным.       Нас заставляют жить, верить, превозмогать, допускают даже мелкие помарки, главное – чтобы жил. Все и всё вокруг, несмотря ни на что. Нам не дают полную гамму свободы выбора, нет истинной свободы, иначе жизнь, пожалуй, показалась бы бессмысленной. При особом желании всегда обнаруживаются границы, человеку установлен предел – этим мы всегда будем с одной стороны самыми ничтожными существами во вселенной, а с другой – самыми свободными. И хорошо, на самом деле, что полной свободы нет. Пресловутые выдуманные лишь одними нами – людьми – оценки, добро и зло – всегда хоть и не в количественном, но, что важнее – в качественном экилибре. Ведь всё-таки может, может сыграть злосчастный процент и зелёное зеро, может выпасть кому угодно, а потому и приходится жить. Хочется.       Было начало апреля, и беда пришла откуда не ждали – снегопад обрушился на наш весьма южный город с чёрно-оранжевой ночи и всё ещё продолжался.       Это событие буквально перевернуло с ног на голову планы почти всего полумиллионного населения, с лихвой добавив новой мороки. Основные дороги уже спецмашины расчистили, центр более-менее тоже, ну, дай Бог, если ещё где-то в дворах: на окраинах люди заботятся о себе сами, своими двоими пролагая пути по мягкой, как пена, снежной гуще. На работу-то как ни крути, а идти надо всем. Ты можешь оправдаться, что, мол, тебя это врасплох застало, забыл створку окна закрыть и простудился и всё такое, но какой в этом толк, если уже, самое позднее, в час пополудни всё будет ответственно расчищено? Впрочем, сетовали на то только взрослые, дети были в восторге: по всем районам с прошлой недели объявили карантин, а сегодня ещё и снег – свежий и липкий, а не слякоть, похожая на какую-то дисперсную жидкость молочной гречневой каши. Благодать!       Я шёл по безлюдной узкой тропинке, проложенной через снег.       И если бы не всяческие посторонние суетливые городские шумы, доносящиеся решительно от всех направлений - можно было бы даже насладиться уличной тишиной и лёгким звоном поблёскивающего снега. По бокам были средних размеров сугробы – обойти их, не опустившись по колено в уже настоявшееся холодное и мокрое одеяло было невозможно. У меня третий день длился мини-отпуск, и я пытался выжать из него все возможные соки. Неторопливо шёл в наш единственный букинистический магазин, поглазеть на всякий антиквариат и заодно согреться беседой с крепким седым стариком в фланелевой рубашке и старомодным пенсне (которым он к слову, по-моему, не пользовался, используя его преимущественно для поддержания магического антуража), а потом пристроится к мостовым перилам над рекой, до которых пара кварталов. По старейшему завету: бесконечно глядеть на течение воды. Сейчас на ней наверняка кое-где снова сваялись ледяные пластины – ибо узнаётся то тут, то там треск ледяных корок в маленьких лужах от прыгающих на них детских ботинок - юные гляциологи. Сидеть в своей квартире не хотелось. Там никого нет.       Держать руки в карманах было слишком тепло и неуютно, держать вне карманов – со временем поддаваться морозному ветру, посему они и кочевали из юрт в весенний городской воздух; меня, как бы то ни было, этот снегопад обрадовал – я всегда предпочитал холод жаре, и потому много жалел о том, что так безрассудно и опрометчиво 5 лет назад переехал из почти самого севера России почти на самый юг. Надо бы и правда вернуться, хотя бы на недельку, туда, где безотрывно прожиты с рождения остальные лета.       Здесь редко используются сейчас на мне надетое поношенное чёрное пальто с пустым опущенным капюшоном, утеплённые джинсы и зимние невзрачные кроссовки. Надо думать, вид у меня сейчас крайне непрезентабельный, ибо – малышня ладно, им все подобные мне здоровенные дядьки в чёрном заочно кажутся злыми и подозрительными – редкие возрастные прохожие в чересчур утеплённых одеждах глазами от меня шарахаются: наверное, выдаёт макушка без шапки – давно нестриженные, патлами свисающие дегтярные волосы и мешки под глазами – последние я обнаруживал у себя и совсем во внеурочное им время.       Где-то на середине пути (метров 100 эта дорожка тянулась) я приметил сзади быстрые и лёгкие хрустящие шаги. Внезапно эти звуки шагов, так быстро набирая темп, разом стихли, и я и подумать ничего не успел, как за спиной услышал до душервущей милоты звонкий и лёгкий голосок:"Бип-бип!". Я остановился, обернулся, - сзади топала ножками на месте, еле заметно качалась от этого в стороны и добродушно улыбалась с розоватыми на холоде щеками кареглазое, на голову меня ниже худенькое чудо. Наверняка её бабка, а то и вся родня, постоянно при её виде в панике бегает, размахивает руками, ворчит и вопит, усиленно пытаясь откормить всем чем можно. В руках у неё был какой-то свёрток непонятно чего, на голове белая шапочка скрывала светло-русые волосы, шею защищал бежевый вязаный шарфик, а тело - с поясом утеплённая куртка цвета фисташкового зелёного. Девушка была крайне миловидна, я даже полностью растерялся и, похоже, раскраснелся, чего уже давно не испытывал. Она всех моих реакций казалось вообще не заметила, или, во всяком случае, умолчав, не стала ожидаемо подкалывать – вот смехота-то! Я бы сам себя обязательно подколол, слишком уж курьёзное и нелепое сочетание, - а вместо этого она тут же продолжила: "Можно пройти?" Причём не так бессмысленно и не утверждая, а всё ещё топая на месте и действительно спрашивая. Словно, если я не разрешу, то она жутко расстроится, кротко поникнет и так и будет с тихой печалью идти с моей скоростью позади, горюя о задержке. Представив себе такие кадры, мне её стало так грустно и жалко, что сразу захотелось обнять и прижать сильно-сильно. В глазах у неё что-то азартно заискрилось, загорелось, даже глубже, чем просто азарт… Осталось лишь мне сделать первый шаг?       Аааа, ну и что сказать? Не обнимать же, не настолько я чувствую себя вправе совершать подобное. Она вся была мне невообразимо красивая, но личный опыт, завязав вокруг шеи узелок, устало угрожал скинуть под собой стул и остаться висеть, если я к нему не прислушаюсь. Суть правда, уже с мясом вросло - внешность совершенно не играет роли, внутри неё самой может зиять что угодно. Такая заманчивая внешность – могут быть обои, скрывающие собой неминуемую дыру в стене, как было, кажется, в Простоквашино, в доме у Дяди Фёдора. И всё же, я буквально спиной чувствую её сейчас всю, и уверен, что она меня тоже. Странное ощущение, как будто я – её часть, а она – моя; что-то подобное было, кажется, у Зины Мерц и Годунова-Чердынцева, львиной долей в мечтах последнего, но у меня в данный момент – наяву. Как во всяких историях про соулмейтов или импринтинг. Мы буквально впились друг в друга глазами, будто просматривали ими прошлое друг дружки, все свои потайные уголки, недоумевая – как же раньше не встретились? Как столько времени существуя на одной планете диаметром всего почти в чёртову дюжину тысяч километров ни разу не столкнулись? Мне даже кажется, что я уже о ней достоверно знаю: что она, как и я, уж четверть века мир рассматривает. Или, например, что она пуще меня одинока. Или, к примеру... Ааааа! Наверняка чёртовы ненавистные инстинкты! Я никогда не верил во всякого рода эмпатию, скорее всего это банально подсознательное желание защитить кого-то беззащитного с виду – от этого и все производные, не стоит на этом зацикливаться, из моих мыслей можно составить чёткую логическую цепочку и проследить, какому мыслительному событию споспешествовала какая мыслительная причина. Да просто посмотрите на нас – я её ни капли не достоин, это вот так даже внешне очевидно. Насильно и в кровь задушив в колыбели маленькую агукающую симпатию, я немного успокоился. И снова вопрос встаёт в полный рост, несмотря на всё: что сказать? Даже если и не хотеть дальнейшего общения, не опираясь на это странное чувство. Как не показаться тупым и отбитым отморозком? Чтобы не было тривиально? Пошутить или завуалированный комплимент? Или всё вместе? Ну, надо искать какую-то часть тела, не затрагивающуюся во всех избитых комплиментах. Хмммм… Рот? И как это будет выглядеть? «А твой рот тебе очень идёт!» - очень прискорбный комплимент. Медлить было некогда.       Подавившись «Конечно», я пропустил её, запрокинув одну ногу в сугроб. Её почему-то мне знакомые давно глаза померкли – ошибка. Она ещё шире благодарно разулыбалась и побежала дальше. И всё же мне не показалось. Улыбка её мне такая до резаной боли знакомая. Ненастоящая. Вымученная. В сердце у неё молнией прошибло – и мне дозвалось раскатным громом, чтобы я её остановил, взял в охапку, увёз подальше от её жизни, не вспоминая и о своей ни секунды.       Но я не сделал ни одного шага и оказался точно по своему же пророчеству полным ничтожеством. Снова не смог. Засомневался. Не успел.       Я долго простоял на месте и упустил время – впопыхах пробежал гигантскими шагами до конца тропы, выискивая и надеясь на недавнее глубочайшее чувство её настроения, местонахождения, смотрел во все стороны, забежал за поворот – её нигде не было.       А может быть, этой встречи не было? Встретились ли мы сейчас в действительности? Сознание обрушивалось дробленными стенками в само себя, хороня без имён чувства, воспоминания. Реальная ли она вообще была? Или я - реален?       Это конечно очень глупо, задаваться вопросами подобного рода после всего лишь ещё одного упущенного, возможно ничего не стоящего момента. А всё-таки, пускай это будет. По праву последней соломинки, сломившей горб.       Иногда мне мнится, что этот мир, мой ровесник, с остальными тысячелетиями - не доказано бывшими, существует только по моей вине.       Тёмный коленкор моего пальто ловил мирные и пухлые снежинки, равнодушное небо смотрело прямо в глаза.