StarCraft:Путь через тернии

Мостик флагмана «Владычество», 5-й флот Доминиона. На мостике флагманского крейсера класса «Минотавр» «Владычество» царил образцовый, почти гнетущий порядок. Палуба из полированной стали отражала холодный, голубоватый свет потолочных панелей. Каждый офицер в безупречной черной форме сидел за своим терминалом с прямой, как стержень, спиной. Здесь не было слышно ни смеха, ни праздных разговоров. Лишь мерный, тихий гул десятков работающих консолей и редкие, отчеканенные, как по уставу, доклады: «Все системы в норме», «Курс без изменений», «Энергетические показатели стабильны». Это был не живой организм, как мостик «Гипериона». Это был мозг безупречной, военной машины.       В центре этой безупречной машины стоял ее создатель — адмирал Ист Клинтвуд. Он неподвижно стоял у главного обзорного экрана, заложив руки за спину. В свои шестьдесят пять он был худ, почти костляв, но его военная выправка была несгибаемой, как стальной стержень. Его лицо было похоже на иссушенную карту пережитых десятилетий: глубокие морщины, как шрамы, прорезали пергаментную кожу, а тонкие губы были плотно сжаты в линию. Но главной его чертой были глаза. Светло-голубые, холодные и невероятно проницательные, они смотрели на мир с тяжелым, немигающим прищуром человека, который видел все, ничему не удивлялся и мало что одобрял. На нем был темно-синий китель старого образца — форма офицера Доминиона, — чистый и идеально выглаженный, украшенный лишь одной скромной планкой за кампанию на Маар-Саре. Он не смотрел на звезды. Его взгляд был прикован к медленному, методичному балету транспортных челноков, снующих от планеты-склада к его крейсерам. Они везли топливо, боеприпасы, провизию — кровь и плоть, без которых не может оперировать ни один флот. Для Клинтвуда война состояла не из славных битв, а из безупречной логистики и холодного расчета. И в его флоте все всегда работало, как часы. На одном из вспомогательных мониторов на мостике, согласно уставу, постоянно транслировался «Имперский военный канал». Бодрый, до тошноты позитивный голос симпатичной ведущей был привычным, безликим фоном для рутинной работы флота. Сейчас она с восторгом рассказывала об «успешном» военном параде на Корхале, посвященном очередной годовщине победы Доминиона. На экране транслировались кадры: новейший осадный шагоход «Один», блестящий свежей краской, шествовал по улицам Августграда под восторженный рев тщательно отобранной толпы. Клинтвуд бросил на экран короткий, презрительный взгляд. Он знал, что этот шагоход был разработан и построен на «Валгалле», под командованием его старого соратника, генерала фон Мейера. Очередная дорогая игрушка для устрашения колоний. Когда «Один» добрался до главной площади и, красуясь, сделал несколько демонстрационных залпов в воздух, Клинтвуд уже собирался отвернуться, устав от этого цирка. Однако дальше его ждала неожиданная картина. «Один», вместо того чтобы замереть на постаменте, развернул свои орудия. Но не в воздух. Он открыл огонь. Прямо по почетному караулу, по выстроившимся в ряд танкам «Круcio», по солдатам Доминиона. На экране воцарился хаос. Ведущая в студии замолчала на полуслове. Клинтвуд замер. Это не было частью парада.        На экране царил ад. Камера, очевидно, упала на землю, и теперь в кадре, дрожащем и расфокусированном, мелькали бегущие ноги, вспышки взрывов и опрокинутое небо Корхала. Трансляция с парада резко оборвалась. На мгновение экран заполнило лицо ведущей в студии. Ее профессиональная улыбка застыла, сменившись маской чистого, незамутненного шока, ее глаза были широко распахнуты. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но ее голос утонул в оглушительном треске статики. Изображение снова моргнуло, и передача прервалась. Но вместо стандартной заставки «Технические неполадки» на экране появилось нечто иное. Зернистое, старое, низкого разрешения изображение. Архивный лог связи с датой многолетней давности. На мостике «Владычества» воцарилась недоумевающая тишина. Офицеры оторвались от своих консолей, глядя на экран. Адмирал Клинтвуд, до этого смотревший на все с презрительным безразличием, подался вперед. Он, как никто другой, знал, как выглядит взлом сети Доминиона изнутри. И это было оно. Все на мостике замерли, вслушиваясь в зернистую аудиозапись. Голоса из прошлого, голоса призраков. Клинтвуд застыл, как изваяние. Он узнал их всех. Хриплый, самоуверенный голос генерала Дюка. Холодный, язвительный тон лейтенанта Керриган. И он, молодой, полный огня и амбиций Арктур Менгск, еще не император, а пламенный революционер. И когда из динамиков прозвучал его спокойный, расчетливый приказ об активации пси-излучателей, приказ, обрекший миллиарды на смерть, мир для адмирала Клинтвуда сузился до этого маленького, мерцающего экрана. Четкие, размеренные звуки мостика исчезли, утонув в реве прошлого. В его памяти на одну, мучительную долю секунды, вспыхнуло багровое, затянутое дымом небо Тарсониса и последнее, полное статики и криков, сообщение от его жены: «…Жерар, я люблю тебя… они уже здесь…» Его рука в перчатке, сжалась в кулак с такой силой, что заскрипела дорогая кожа. Офицеры на мостике, впервые в жизни видевшие, как их несгибаемый адмирал проявляет эмоции, испуганно молчали. Они видели не адмирала. Они видели человека, который только что услышал имя убийцы своей семьи. Когда запись закончилась и запись начала новый цикл, на мостике «Владычества» стояла мертвая, оглушительная тишина. Никто не двигался. Никто не говорил. Десятки офицеров, элита флота Доминиона, просто смотрели на погасший экран, их лица были бледными масками шока и неверия. А затем, один за другим, они повернули головы и посмотрели на своего адмирала. Они ждали. Ждали приказа, объяснения, реакции — чего угодно, что могло бы упорядочить этот хаос, что могло бы сказать им, что мир не перевернулся с ног на голову. Клинтвуд медленно, с усилием, которое, казалось, стоило ему всего, выпрямился. Боль, горечь, ярость — все это на мгновение промелькнуло в его глазах, а затем исчезло, скрытое за непроницаемой маской ледяного, аристократического спокойствия. Он снова стал адмиралом. Командиром. Человеком, который не имеет права на эмоции. Адмирал Клинтвуд повернулся к своему офицеру связи. Его лицо было непроницаемой маской, но в его холодных, светло-голубых глазах горел огонь, которого его команда никогда раньше не видела. — Заблокировать этот канал для всего флота. Полностью, — тихо, но властно приказал он, и его голос, лишенный всяких эмоций, прорезал мертвую тишину мостика, как скальпель. — Установите фильтр на все входящие трансляции с Ю-Эн-Эн. Никто, кроме этого мостика, не должен был этого видеть. Офицер, вздрогнув, тут же принялся за работу, его пальцы полетели над консолью. — Немедленно соберите всех капитанов крейсеров в моем личном зале для брифингов, — продолжил Клинтвуд, его голос не повышался, но каждое слово было ударом молота. — Только капитанов. Лично. Он снова посмотрел на погасший экран, где мгновение назад транслировалась правда, которую он похоронил вместе со своей семьей. — И соедините меня с генералом фон Мейером на «Валгалле». Канал „Призрак“. Высший уровень шифрования. Немедленно. Кабинет коменданта базы «Валгалла». В это же время генерал фон Мейер не метался. Он застыл перед огромным экраном в своем безупречном кабинете, как статуя. Провал. Катастрофа.  Несколько минут назад он с чувством глубокого, заслуженного триумфа наблюдал по каналу Ю-Эн-Эн за парадом на Корхале. Он видел свое творение, свою гордость — осадный шагоход «Один» — и это должно было стать пиком его карьеры. Его ждало не просто повышение. Его ждало место в истории, в пантеоне великих оружейников Доминиона. И вот, когда он уже собирался с довольной ухмылкой выключить трансляцию и вернуться к отчетам, он увидел это. «Один», его идеальная машина, открыл огонь. Не по учебным целям. По своим. По почетному караулу. На экране воцарился ад: крики, взрывы, паника. Гражданские в ужасе спасались бегством. Первой мыслью генерала был сбой. «Система наведения! Проклятые техники, я сдеру с них шкуру!». Но затем он увидел методичность. «Один» не стрелял по гражданским. Он целенаправленно, с холодной, машинной точностью, уничтожал только военную технику и солдат Доминиона. Фон Мейер в шоке смотрел на экран, и ледяной ужас медленно поднимался из глубины его души. Это был не сбой. Это был бунт. От такого резкого скачка эмоций и нервного потрясения что-то в его мозгу щелкнуло. Это был не звук. Это было физическое ощущение, будто в глубине его черепа лопнул тонкий, натянутый до предела кабель. Боль, острая и короткая, пронзила его виски, и туман, который он даже не замечал до этого момента, рассеялся. Его глаза расширились в леденящем душу осознании. Полковник Страйк. Его вежливая улыбка. Его странная просьба внести в базу данных пилота с позывным «Дядя Боб». Его подозрительно глубокое знание прототипов. И тот тип с лицом уголовника в синей броне, который прибыл позже. Все эти странности, которые его мозг до этого момента услужливо игнорировал, теперь засияли в его сознании, как прожекторы на допросе. — Как? — прошептал он, его голос был ему чужим. — Почему? Что заставило его, генерала Доминиона, ветерана десятков кампаний, слепо верить словам этого Призрака? Он резко развернулся к своему терминалу. Его пальцы, дрожа от ярости, застучали по клавиатуре. «Доступ к архиву. Файл допуска: Страйк, Максимилиан».На экране всплыло досье. И правда была жестокой. Майор. Не полковник. Обычный оперативник Корпуса. Не представитель Отдела Спецпроектов. И самое главное, жирным, красным шрифтом: СТАТУС: ДЕЗЕРТИР. ОБЪЯВЛЕН В РОЗЫСК. ПО НЕПОДТВЕРЖДЕННЫМ ДАННЫМ, ПРИМКНУЛ К ТЕРРОРИСТИЧЕСКОЙ ГРУППИРОВКЕ ДЖЕЙМСА РЕЙНОРА. Генерал фон Мейер сжал кулак с такой силой, что хрустнули суставы. Челюсти стиснулись до скрипа зубов. Все встало на свои места. Рейнор. Это все организовал Рейнор. Каким-то образом, с помощью этого проклятого колдуна, они промыли ему мозги. И он, генерал фон Мейер, с улыбкой на лице, как последний идиот, сам вынес им на блюдечке все свои лучшие разработки. Он чувствовал, как по лицу расползается багровое пятно унижения. Это была катастрофа. Генерал фон Мейер стоял посреди своего безупречного кабинета, и мир вокруг него рушился. Его безупречная, выстроенная за пятьдесят лет служба, его репутация холодного, эффективного и непогрешимого администратора — все это превращалось в пепел на его глазах. «Один». Венец его творения. Проект, который должен был вознести его на вершину военно-промышленного олимпа Доминиона. Этот шедевр инженерной мысли, эта машина-бог, был угнан. Не элитным отрядом Призраков. Не легендарными Рейдерами Рейнора. А каким-то безымянным заключенным в синей броне с идиотским, унизительным позывным «Дядя Боб», которого ему представил несуществующий полковник. Это был абсурдный, унизительный, сюрреалистический кошмар. Он представил себе докладную, которую ему придется писать. Он представил себе холодные, безжалостные глаза следователей из Отдела Внутренней Безопасности. Он представил себе трибунал. Его карьера была окончена. В лучшем случае его ждала позорная отставка. В худшем — расстрельный взвод за государственную измену. И он не мог винить никого, кроме себя. — Что за черт?! — заорал он на своего помощника по связи, когда на его личном терминале прервалась трансляция с парада. — Какого черта происходит на Корхале?! Он хотел было с гневным рыком выключить экран, но тут же замер. Он услышал одно-единственное, выжженное в его памяти слово, произнесенное голосом Рейнора: «Тарсонис». Он застыл. Голос за голосом, фраза за фразой, неопровержимая, уродливая правда, которую похоронили пять лет назад под обломками Тарсониса - его дома, хлынула на него с экрана. Ярость на Рейдеров, на себя, на свою проклятую охрану, на весь мир начала сменяться чем-то иным. Холодным, глубинным, всепоглощающим гневом. Он слушал голос молодого, полного мстительного огня Арктура Менгска, отдающего приказ об активации пси-излучателей. И он понимал. Мясник, который натравил зергов на его дом и погубил его семью, и сияющий Император, которому он служил верой и правдой все эти годы — это был один и тот же человек. Его мир, построенный на лжи, рухнул в одно мгновение. И в этот момент на его столе, прорезав тишину кабинета, зазвонил зашифрованный канал связи. На экране высветилось имя: Адмирал Клинтвуд. Резкий, мелодичный звон зашифрованного канала связи вырвал генерала фон Мейера из состояния холодного, оцепеневшего гнева. Он вздрогнул. На его терминале горела одна-единственная строка: «ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ. АДМИРАЛ Клинтвуд. КАНАЛ „ПРИЗРАК“». Генерал выпрямился, инстинктивно одернув свой безупречный китель. Это был звонок, которого он боялся и ждал одновременно. Он нажал на кнопку приема. Воздух в центре кабинета замерцал, и из столба голубого света соткалась полноразмерная голограмма адмирала Клинтвуда. Лицо адмирала было похоже на высеченную из гранита маску, ни один мускул не дрогнул. Но его холодные, светло-голубые глаза были живыми, и в них не было и тени сочувствия по поводу очевидного провала генерала. В них была лишь тяжелая, свинцовая уверенность и безмолвный, полный горького понимания вопрос, который не нужно было произносить вслух: «Ты тоже это видел?» — Генерал фон Мейер, — голос адмирала Ист Клинтвуда, доносившийся из голо-проектора, был холодным и официальным, лишенным всяких эмоций. Он не стал тратить время на приветствия. — три дня назад с вашей сверхсекретной базы «Валгалла» был угнан «Один» — самый ценный и мощный прототип наземного вооружения Доминиона. Пару часов назад этот же прототип был использован террористами Рейнора для организации беспрецедентного по своей дерзости теракта в столице. Клинтвуд сделал паузу, позволяя каждому слову, как капле кислоты, упасть на репутацию фон Мейера. — Итогом вашего командования стал провал, который уже транслируют по всем новостным каналам сектора. Это самое большое унижение для вооруженных сил Доминиона со времен падения Тарсониса. Что вы можете сказать по этому поводу, генерал? Фон Мейер выпрямился, его позвоночник стал стальным стержнем. Лицо его напряглось, превратившись в безжизненную маску. Он ожидал этого. Он ожидал холодного, безжалостного допроса, который закончится его карьерой. Но он не был бы генералом Доминиона, если бы не умел сражаться даже в проигранной битве. — Адмирал, — его голос был хриплым, но твердым, без тени заискивания. — Провал полный и безоговорочный. Я не собираюсь этого отрицать. Но обстоятельства ... сложились таким образом что я затрудняюсь ответить как это произошло. Но есть одна теория. Он сделал паузу, подбирая слова, выстраивая в своем разуме единственную линию обороны, которая могла бы спасти его от полного уничтожения. — Незадолго до прибытия пилота-испытателя мои системы зафиксировали аномальный пси-всплеск. Я не придал этому значения. Ошибка. Затем прибыл офицер из Отдела Спецпроектов. Его документы были в порядке. Его аура... — он на мгновение запнулся, — ...была подавляющей. Я действовал строго по протоколу, адмирал, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что моя воля не принадлежала мне. Это была не просто инфильтрация. Это была псионическая атака высочайшего уровня. Они не взломали мои системы. Они взломали меня. Возмо... — Затрудняетесь, — прервал его Клинтвуд, и его голос прозвучал, как треск ломающегося льда. — Неудивительно. История действительно невероятная. Но в моем разуме, генерал, складывается другая, куда более простая и логичная теория. Он сделал шаг вперед, и его голограмма, казалось, заполнила собой весь кабинет. — Время угона «Одина» и эта... трансляция... удивительно совпадают. Почти с военной точностью. Сначала угон, который не вызвал подозрений ни у кого на вашем комплексе. Затем — удар по самому больному, по репутации Императора. Клинтвуд на мгновение замолчал, его холодные глаза буравили фон Мейера. — Вы ведь, как и я, родом с Тарсониса, генерал? Ваша усадьба была в Новом Бостоне. Моя — в столице. Мы оба потеряли там все. От этого личного, почти интимного тона фон Мейер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он понял, куда клонит адмирал. Это был не допрос. Это было предложение. — Так скажите мне, генерал, — продолжил Клинтвуд, и в его голосе прозвучала опасная, змеиная нотка. — Вы знали о роли нашего «Императора» в гибели планеты, в гибели вашей семьи... и сознательно помогли Рейнору нанести этот удар? Это была ваша месть? Вопрос, как ядовитая игла, вонзился в фон Мейера. Он мгновенно понял все. Это была и ловушка, и спасательный круг одновременно. Ловушка, потому что любой ответ, кроме отрицания, был бы признанием в государственной измене. И спасательный круг, потому что Клинтвуд предлагал ему благородный мотив — месть, — который был куда лучше, чем унизительная правда о том, что его одурачили. Но фон Мейер был солдатом, а не политиком. — Нет! — его ответ был резким, полным искреннего, не знающего компромиссов возмущения. Он выпрямился, и в его ледяных глазах вспыхнула ярость. — Клянусь пеплом моей семьи, адмирал, я не знал. Если бы я знал, я бы лично придушил Менгска на его троне. Он сделал шаг ближе к голограмме, его голос стал тише, но напряженнее. — Меня обманули. На базу проник оперативник, назвавшийся полковником Страйком. Он не просто говорил. Он... что-то сделал с моим сознанием. Это было не внушение. Это была полная перезапись протоколов. Я помню его, помню его приказы, но эти воспоминания ощущаются... чужими. Искусственными. Я без тени сомнения отдал ему все, что он просил, будучи абсолютно уверенным, что он действует от лица высшего командования. Я даже не удосужился перепроверить его допуск. Вы знаете, адмирал, это не в моем духе. Он замолчал, его взгляд впился в непроницаемое лицо Клинтвуда. — Адмирал, вам известны псионики, способные на такое? Способные переписать разум генерала Доминиона так, чтобы он этого даже не заметил? Клинтвуд надолго замолчал. Его голограмма стояла неподвижно, но его холодные глаза, казалось, прожигали фон Мейера насквозь, оценивая каждое слово, каждую тень сомнения. Генерал чувствовал, как его судьба висит на волоске, ожидая вердикта. — Нет, — наконец ответил адмирал, и его голос был тихим, но абсолютно уверенным. — Среди людей таких псиоников нет. Даже самые сильные Спектры из секретных программ не способны на такую тонкую, бесследную перестройку сознания. Я знаком с их способностями и границами их сил. Он сделал паузу, его взгляд стал еще более жестким. — Но слухи о тесной связи Рейнора с протоссами ходят давно. С самой Войны Роя. Возможно, он использовал против вас не человеческого агента, а инфильтратора-ксеноса. А среди них, — в голосе Клинтвуда прозвучала нотка застарелого, горького уважения, — есть настоящие мастера псионической войны и работы с разумом. Этот ваш «полковник», генерал, мог быть просто лицом, прикрытием. А вашим сознанием играл, как на скрипке, невидимый Темный Тамплиер. Эта теория была одновременно и ужасающей, и, как ни странно, спасительной. Она снимала с фон Мейера клеймо некомпетентного дурака и ставила его в один ряд с жертвами могущественной, инопланетной силы. Эта версия, предложенная Клинтвудом, повисла в тишине кабинета, и фон Мейер вцепился в нее, как утопающий в спасательный круг. Это было удобное и, что самое главное, логичное в своей безумности объяснение. Оно было элегантным. Оно снимало с него, генерала фон Мейера, клеймо некомпетентного дурака, одураченного одним-единственным оперативником. Нет. Он не был дураком. Он был жертвой могущественной, инопланетной силы, с которой не смог бы справиться никто. Но что еще важнее, эта версия еще больше демонизировала Менгска. Она выставляла его тираном, чьи преступления и внутренняя грызня настолько ослабили Доминион, что в его дела, как стервятники, начали вмешиваться внешние, чужеродные силы. Это был идеальный предлог. Идеальное знамя, под которым можно было собрать недовольных. Клинтвуд видел, что фон Мейер все понял. В глазах генерала страх за свою карьеру сменился холодной, расчетливой яростью. Он нашел нового врага. И этот враг сидел на троне в Августграде. — Нас обоих ждет трибунал, Эрих, — голос Клинтвуда стал тише, почти доверительным, и он впервые назвал генерала по имени. Это был жест, который значил больше, чем любой приказ. — Тебя — за потерю «Одина», государственную измену и преступную халатность. Меня — за то, что я, командующий Пятым флотом, позволил этому случиться в моем секторе и в подотчетном мне объекте. Менгск не прощает таких провалов. Он не может себе этого позволить, не сейчас. Он сделал паузу, его холодные глаза, казалось, видели будущее с безжалостной ясностью. — Эта трансляция... она — яд в крови Доминиона. И Менгск начнет чистку. Он проведет анализ биографий всего высшего командования. И каждый, кто, как мы, потерял семью на Тарсонисе, станет угрозой. Потенциальным предателем. Нас не просто снимут с должностей. Нас тихо отправят в Новый Фолсом на «переобучение» или мы погибнем в «несчастном случае» во время учений. Он уберет нас, Эрих. Уберет, как свидетелей своего величайшего преступления и своего нынешнего позора. — Или же, — продолжил Клинтвуд, и его голос, до этого тихий, наполнился холодной, как сталь, решимостью, — мы можем выбрать свой собственный путь. Путь сопротивления. Путь чести и, скорее всего, изгнания. Он сделал еще один шаг к голограмме фон Мейера, и теперь они стояли почти лицом к лицу, два старых волка, решающие судьбу своей стаи. — Я соберу своих капитанов. Тех, кто помнит Тарсонис. Тех, кто, как и мы, потерял там все, и по незнанию был вынужден служить убийце. Ты сделаешь то же самое со своими старшими офицерами на «Валгалле». Нам следует начать сверху. Каждый из нас поговорит со своими самыми доверенными людьми. Те, в свою очередь, — со своими. Это будет цепная реакция, Эрих, построенная не на страхе перед Менгском, а на старой, забытой верности человечеству. Верности друг другу. Он на мгновение замолчал, его взгляд стал жестким. — А те, кто останется верен мяснику... их придется изолировать. Тихо, без лишнего шума. Ради их же безопасности. И ради нашей. У нас будет только один шанс. Мы не можем позволить себе провал. В последующие часы на флагмане «Владычество» и на базе «Валгалла» разворачивалась тихая, напряженная драма. Клинтвуд и фон Мейер, каждый на своей территории, собрали своих самых доверенных старших офицеров. Это были не молодые карьеристы, взращенные пропагандой Корхала. Это были седовласые полковники, майоры и капитаны, чьи лица были испещрены морщинами, а верность принадлежала не столько блестящему фасаду Доминиона, сколько старому, похороненному под руинами Тарсониса чувству долга и боевому товариществу. Они входили в запечатанные залы для брифингов по одному, их шаги гулко отдавались в тишине, и садились за столы, обмениваясь молчаливыми, вопросительными взглядами. В запертых залах для брифингов, в полной, гулкой тишине, они произносили короткую, выверенную речь. Они говорили не о предательстве императора, а о долге. Но не о долге перед режимом, а о том, священном долге, который каждый солдат дает жителям сектора Копрулу — своим семьям, друзьям, простым людям, которых они клялись защищать. А затем они просто включали запись. Офицеры, ветераны десятков сражений, люди, чьи лица превратились в непроницаемые маски под тяжестью лет и потерь, молча смотрели на зернистые кадры с Тарсониса. Их профессиональное хладнокровие, их цинизм, их усталость — все это трескалось и осыпалось, как старая краска. В глазах этих закаленных в боях мужчин и женщин шок сменялся неверием, а затем — холодной, тихой, всепоглощающей яростью. Каждый из них потерял на Тарсонисе кого-то — жену, детей, родителей, лучшего друга, целый мир. Пять лет они жили с этой болью, считая ее трагической, но неизбежной ценой войны. И теперь, слушая спокойный, расчетливый голос Менгска, они узнали, что их горе было не трагедией. Это был спланированный, хладнокровный акт геноцида, совершенный человеком, которому они присягнули на верность. Их мир рушился во второй раз. — Я не буду служить мяснику, который скормил мою семью и ваши семьи зергам, — тихо сказал Клинтвуд, обводя своих капитанов тяжелым взглядом. Его голос не дрогнул, в нем не было ни ярости, ни скорби. Лишь холодная, как вакуум, констатация факта. — Я слишком долго носил этот мундир, закрывая глаза на его преступления. Больше не буду. Он выпрямился, его силуэт на фоне звезд в иллюминаторе казался высеченным из камня. — Мы уходим. Заберем с собой наши корабли, наше оружие и наши семьи. Мы создадим свой флот. Флот, который будет сражаться за людей, а не за трон тирана, построенный на костях миллиардов. Он посмотрел в глаза каждому из них, и его вопрос был не приказом, а предложением. — Кто со мной? Ответом ему была тишина. А затем, один за другим, седовласые, покрытые шрамами ветераны, молча, медленно и тяжело, кивнули. Это не было радостным согласием. Это было принятие неизбежного. Принятие своей судьбы. В этом зале только что родился мятеж, и он был скреплен не словами, а общей болью и общей, холодной яростью. Заговор, как вирус, начал расползаться по жилам флота. Каждый капитан и полковник, покинувший тот брифинг, находил своего самого верного подчиненного, своего старого друга, того, с кем он прошел огонь и воду. Разговоры происходили не в залах. Они велись в тихих, личных каютах за стаканом виски, в гулких оружейных под предлогом инспекции, в технических коридорах под шум вентиляции. Подходы были разными. Один седовласый капитан, глядя на своего старпома, просто тихо спрашивал: «Майор, вы помните небо Тарсониса в тот день?». И, видя в глазах подчиненного ответную боль, молча клал на стол датапад с записью. Другой, более молодой и резкий, прижимал своего лейтенанта к стене в пустом коридоре и, глядя ему в глаза, говорил: «Мы меняем курс. Мы больше не подчиняемся Корхалу. Ты с нами или против нас?». Но результат был почти всегда один. Офицеры, ветераны десятков сражений, смотрели на зернистые кадры, слушали холодный голос Менгска, и их мир рушился. Каждая такая встреча была риском, игрой в русскую рулетку. Но цепная реакция, построенная на старой верности и общей, похороненной боли, была запущена. И остановить ее было уже невозможно. Большинство соглашалось. Их глаза, до этого пустые и усталые, загорались холодным, мстительным огнем. Но не все. На борту крейсера «Неумолимый» молодой капитан, идеалист, чья карьера была построена на безупречной службе и вере в пропаганду Доминиона, в ужасе отшатнулся от своего командира, седовласого полковника.  — Сэр, это... это измена! — прошептал он, его лицо было бледным. — Вы призываете нас предать Императора! Предать все, за что мы сражались! Полковник, стоявший перед ним, тяжело, с горечью вздохнул. Из-за переборки бесшумно вышли два сержанта из его личной охраны, их пистолеты были уже наготове.  — Нет, сынок. Это правосудие, — тихо сказал полковник, и в его голосе была вся тяжесть мира. — Мы слишком долго сражались за ложь. Пора сразиться за правду. Он кивнул сержантам.  — Проводите капитана в его каюту. Он будет находиться под арестом до дальнейших распоряжений. Обеспечьте ему полный комфорт, но никакой связи. Так, тихо и без единого выстрела, с помощью старой дружбы, общей боли и холодной, как сталь, необходимости, целый флот и гарнизон сверхсекретной базы переходили на сторону мятежников. Одним из первых приказов нового, мятежного командования «Валгаллы» был: «Изолировать всех пси-оперативников. Немедленно». Призраки, с их вживленными чипами подчинения и прямой связью с Корхалом, были бомбой с часовым механизмом в самом сердце заговора. Пол и еще четыре Призрака, находившиеся на базе, были без лишних слов выведены из своих комнат и помещены в одиночные камеры в блоке усиленного содержания. Стены камер гудели от работающих пси-подавителей, создавая в воздухе ощущение вязкой, давящей пустоты, которая глушила дар, как вата глушит звук. Позже к ним пришел один из офицеров-мятежников — седовласый майор, чье лицо было серым от усталости и тяжести принятых решений. Он пытался говорить с ними, взывать к их разуму. Четверо Призраков, чья воля была надежно заперта за непробиваемой стеной ингибиторов, смотрели на него пустыми, безжизненными глазами. На все его уговоры, на все доказательства предательства Менгска они отвечали лишь заученными, фанатично-лояльными лозунгами, которые звучали, как запись с поврежденного носителя: — За Императора! Смерть предателям! Доминион превыше всего! Пол молчал. Пока офицер-мятежник взывал к его чести и разуму, он сидел на койке в своей камере, глядя в стену пустыми, нефокусирующимися глазами. Но за этой маской безразличия бушевал ад. Его разум был полем битвы, где две армии схлестнулись в смертельной схватке. С одной стороны — недавно восстановленные, болезненно-яркие воспоминания: лицо Макса, их общее прошлое, правда о Тарсонисе, которую он видел в записи. С другой — пятнадцать лет ежедневной, методичной промывки мозгов, въевшаяся в кости верность Доминиону, гордость за свою службу и образ Императора, как символ порядка и силы. Он не знал, чему верить. Он не знал, кто он теперь. Единственное, что он знал — голос Макса в его голове "Никому не давай себя сканировать, я отключил твой чип ингибитор. Дал тебе свободу выбора". И он молчал. Он симулировал глубокий посттравматический шок, превратив свое лицо в непроницаемую маску. Молчание было его единственным щитом, его последним укрытием в этой войне, которая теперь шла внутри его собственной головы. Офицер, не добившись от него ни слова, разочарованно вздохнул и вышел. Когда флот мятежников исчез в варп-прыжке, их освободили оставшиеся техники которых не стали заперать. Затем пару дней спустя на «Валгаллу» прибыла следственная группа Доминиона, Пола и остальных Призраков вызвали на допрос. Следователи — холодные, проницательные специалисты из Отдела Внутренней Безопасности — допрашивали его несколько часов. Он сидел в стерильной комнате для допросов, под ярким светом лампы, и придерживался своей легенды. «Ничего не знаю. Дежурство прошло как обычно. Никаких аномалий. Я ушел спать. А на следующий день генерал приказал готовить „Одина“ к отбытию». Его история, подкрепленная показаниями других ничего не подозревавших сотрудников базы, идеально ложилась в общую картину, которую мятежники, очевидно, намеренно оставили после себя. Картину дерзкой аферы Рейдеров, проведенной при содействии предателя генерала фон Мейера и его офицеров. Пол играл свою роль безупречно. Он был верным, но травмированным солдатом, который просто выполнял приказы и оказался не в том месте не в то время. Никто не заподозрил, что за его пустым, шокированным взглядом скрывается разум, который больше не принадлежал Доминио Однажды ночью, в стерильной тишине его новой каюты, когда он лежал, глядя в потолок и пытаясь заглушить хаос в своей голове, он почувствовал это. Это был не звук и не мысль. Это был тончайший, как нить паутины, псионический след, который развернулся как пакет в его разуме. Голос Макса прозвучал в его мыслях: «Забудь, что видел меня. Это был просто сон. Но когда ты вспомнишь... не давай себя сканировать. Никому. Я отключил чип-ингибитор в твоем мозгу. Это даст тебе свободу от поводка Доминиона. Свободу выбора. Если ты когда-нибудь решишь расстаться с ними или узнаешь правду о злодеяниях режима Менгска, ты сможешь сделать этот выбор сам» А затем — тишина. И это стало последней каплей. Стена индоктринации, которую он с таким трудом пытался удержать, рухнула. Он сел на койке, и его плечи затряслись от беззвучных, судорожных рыданий. Решение было принято. Он останется. Бежать сейчас, под пристальным, параноидальным взглядом следователей из Внутренней Безопасности, было бы самоубийством. Его поймали бы еще до того, как он добрался до доков. Но это была лишь половина правды. Другая половина, более глубокая и личная, заключалась в том, что он больше не хотел бежать. Он хотел понять. Но мысль о побеге, посаженная Максом, пустила глубокие, крепкие корни. Он вспомнил, как в суматохе после ухода мятежного флота он, помогая следователям, увидел списки подтвержденных дезертиров. И среди сотен имен он нашел одно, которое заставило его сердце пропустить удар. Кэтти. Та самая медсестра-хохотушка с лучистыми глазами, с которой он флиртовал у кофейного аппарата. Она ушла с ними. Эта мысль, эта потерянная возможность, стала для него не просто сожалением. Она стала целью. Он останется. Он будет играть роль верного, травмированного солдата. Он будет их надежным агентом. До тех пор, пока не настанет день, когда он сможет найти свой собственный путь. Путь к ней. Он будет играть роль верного, травмированного солдата — идеальная маска для Призрака, чей разум действительно был полем боя. Он будет ждать своего шанса, своего идеального момента для удара. И он будет поглядывать по сторонам, собирая информацию. Он больше не был слепым винтиком в машине Доминиона. Макс, сам того не зная, снял с его глаз повязку. И теперь, впервые в жизни, Пол собирался смотреть. По-настоящему. И запоминать. Пространство у Корхала, столицы Доминиона, разорвалось беззвучной вспышкой слепящего, сине-белого света. Из рваной раны варп-разлома, как кит, выныривающий из глубин, вырвался массивный корпус линейного крейсера «Возмездие». За ним, один за другим, появились еще четыре. Пятерка самых мощных кораблей флота Клинтвуда застыла на орбите, игнорируя стандартные протоколы связи и запросы от патрулей. Не теряя ни секунды, по их корпусам пробежали огни посадочных палуб. С лязгом открылись створки десантных отсеков, и из их гудящего нутра вырвались десятки транспортников. Они, словно огненные иглы, устремились к сияющей, застроенной до самого горизонта планете внизу. В каждом тесном, пахнущем потом и оружейной смазкой десантном отсеке, помимо пилота, сидели трое морпехов. Их лица были мрачны и сосредоточены. Они не летели завоевывать. Они летели спасать. Их задача — прикрыть эвакуацию семей, чтобы в руках у Менгска не осталось рычагов на их коллег по бунту. Капитан Элиас Торн, командир линейного крейсера «Возмездие», неподвижно стоял у тактического стола. Мостик его корабля был тихим, почти безмолвным. Здесь не было ни суеты, ни громких криков. Лишь ровный гул консолей и тихие, деловые переговоры офицеров по внутреннему каналу. Торн смотрел на гололитическую карту, где рой дружественных зеленых иконок, похожих на светлячков, расходился от его флота к заранее намеченным точкам на поверхности сияющего Корхала. Каждая иконка была не просто транспортником. Это была чья-то жена. Чьи-то дети. Целые семьи, которых они сейчас пытались вырвать из пасти льва. В его голове, как заевшая пластинка, снова и снова звучал голос адмирала Клинтвуда с того экстренного, короткого брифинга, состоявшегося всего несколько часов назад. Голос, лишенный всяких эмоций, холодный, как сталь: «Мы — последняя линия обороны не для Доминиона, господа. А для его народа. Действуйте быстро. Действуйте тихо. И да поможет нам Бог, потому что никто другой уже не поможет». Флешбэк. В запертой, звуконепроницаемой комнате для совещаний на «Владычестве» стояли двадцать пять капитанов линейных крейсеров. Воздух был спертым и холодным. Их лица, испещренные шрамами и морщинами, были каменными, непроницаемыми масками. Они только что увидели запись, которая уничтожила фундамент их мира. — Джентльмены, — голос Клинтвуда был холоден, как вакуум между звездами, и резал тишину, как скальпель. — Мы даем им один шанс. Один. У вас есть ровно один час, чтобы по зашифрованным каналам связаться со своими семьями и семьями ваших самых доверенных старших офицеров. Никаких долгих прощаний. Только инструкции. Он коснулся панели на столе, и в центре комнаты ожил гололит. На нем вспыхнули десятки точек на разных планетах сектора. — Координаты точек эвакуации — вот они. — его палец скользнул по карте. — Никаких крупных городов или космопортов. Только заброшенные аванпосты Конфедерации, окрайны городов и поселков, в другие отдаленные места. Места, где вас не будут ждать. Группы должны быть не больше, чем вмещает один стандартный десантный транспортник. Мы будем призраками. Вошли, забрали, вышли. Он обвел взглядом своих капитанов, и в его глазах не было ни капли сомнения. — На вызовы местных властей не отвечать. В перестрелки не вступать, если это не вопрос жизни и смерти. Используйте хаос, который посеяли Рейдеры. Сейчас вся служба безопасности Доминиона стоит на ушах из-за Корхала. Это наше окно. Но не медлите. Оно не будет открыто вечно. Доминион может опомниться быстрее, чем мы рассчитываем. Выполнять. — Капитан, «Сокол-3» на связи, — прервал его воспоминания ровный голос офицера связи. — Группа Альфа на борту. Потерь нет. Возвращаемся на «Владычество».  — Принято, — коротко кивнул Торн, его взгляд не отрывался от тактической карты. Первая галочка в списке. Первая спасенная группа. Но тут же в эфир ворвался другой, более молодой и тревожный голос.  — «Сокол-7», сэр. У нас проблема. Группа Гамма не в полном составе. Семья сержанта Риггса… они не вышли на точку сбора. Ждать? Торн на мгновение замер, его кулак на подлокотнике кресла сжался. Он представил себе лицо сержанта Риггса — здоровенного, добродушного ветерана, который сейчас стоял на его мостике, в секторе связи, и, без сомнения, слышал этот доклад. Он представил его жену и двоих маленьких детей, которые, возможно, просто опоздали, застряли в панике на улицах. Но приказ адмирала Клинтвуда был абсолютен. Жесток, но необходим.  — «Сокол-7», — его голос был ровным, лишенным всяких эмоций, — у вас есть пятнадцать минут на ожидание. Не больше. Затем тридцать секунд на отход. Выполнять. Не успел он закончить фразу, как эфир взорвался новыми докладами.  — Сэр! «Сокол-9»! Нас блокирует планетарная полиция! Они угрожают открыть огонь! В динамиках раздался треск предупредительных выстрелов. Торн уже открыл рот, чтобы отдать приказ, но тут же доклад сменился облегченным криком: — Они отступают, сэр! Путь свободен! Но облегчение было недолгим.  — «Сокол-12» под огнем! Тяжелым огнем! — голос пилота срывался от напряжения и грохота боя. — Местные морпехи! Нас прижали у точки эвакуации, мы не можем взлететь! Нужна поддержка! Торн не колебался ни секунды.  — Всем «Баньши» эскадрильи Дельта, — его голос прорезал хаос, как лазер. — Цель — позиция «Сокола-12». Подавить огневые точки противника. Обеспечить коридор для эвакуации. Живо! Он смотрел на тактическую карту, и перед ним разворачивалась молчаливая, цифровая драма их исхода. Зеленые иконки транспортников, отрывающиеся от поверхности Корхала и устремляющиеся к его флоту, — это были успешные эвакуации. Красные вспышки в городских кварталах, где местные силы правопорядка вступили в бой с его морпехами, — это были перестрелки. А серые, погасшие точки, оставшиеся на земле, — это были семьи, которые не смогли пробиться, которых пришлось оставить позади. И это была лишь первая планета. А впереди их ждали еще две. По всему сектору его коллеги-мятежники, капитаны и полковники, с которыми он заключил этот рискованный пакт, сейчас проводили точно такие же отчаянные операции. Они, как и он, сейчас смотрели на свои карты, принимая жестокие решения и молясь, чтобы их ставка окупилась. Они поставили на кон все: свои жизни, свои карьеры и, что самое страшное, жизни своих семей. За день до этого эвакуация рейдеров с Корхала была такой же хаотичной и яростной, как и сама атака. Пока «Один» под управлением хохочущего Тайкуса, превратившись в мобильную крепость, сдерживал стягивающиеся к площади силы Доминиона, превращая танки и «Голиафы» в груды дымящегося металла, транспортные шаттлы Рейдеров один за другим садились в самом центре этого ада. Они забирали раненых, техников Свонна и захваченные в пылу хаоса секретные данные. Макс и его «Призрачная пятерка» действовали как хирурги в этом хаосе. Они не лезли в пекло. Они заняли позиции на крышах окружающих зданий, и их винтовки Гаусса с глушителями методично выбивали самые опасные цели: офицеров, пытавшихся скоординировать атаку, гранатометчиков, снайперов. Когда один из шаттлов при посадке попал под огонь засевших в окне напротив снайперов-призраков, Макс, даже не отдавая приказа, увидел, как его отряд среагировал. Три винтовки одновременно, с трех разных точек, ударили по одной цели. Окно вместе со снайперами просто перестало существовать. Они уходили последними, на последнем челноке, прикрывая отход техников Свонна. Когда их транспортник, набирая высоту, закладывал вираж над ночным Августградом, Макс смотрел вниз. Он видел зарево пожаров, хаос на улицах и далекий, исполинский силуэт «Одина», действующий частично на автопилоте и частично под дистанционным управлением техников. Он все еще вел свой смертоносный рок-н-ролльный концерт. Тайкус уставший, весь в копоти, заляпанный в жидкости из лопнувших шлангов в кабине Одина, сидел прямо на полу эвакуационного траспортника откинувшись на металлическую стену. Глаза его были прикрыты, лицо расслабленно, но Макс мог ощутить полноту удволитворения полученную этим великаном в ходе этой операции. При помощи Одина Тайкус смог сразиться с целой армией в одиночку. В своих мыслях он представлял себя настоящим богом войны. Постепенно его мысли поплыли и он уснул прямо там где сидел. Усталость взяла свое, и Макс легко признавал что сегодня Тайкус отличился. Они улетали на последнем транспортнике. Они оставили за собой столицу Доминиона в огне, панике и, что самое главное, — в семенах сомнения, которые уже начали прорастать в сердцах миллионов. В последующие часы, а затем и дни, волна от трансляции Рейнора, как чума, прокатилась по всему сектору Копрулу. В прокуренных, залитых дешевым пивом барах на «Мертвецком порту» и в нижних ульях Корхала, где обычно беззвучно крутили лишь клипы и спортивные матчи, воцарилась непривычная тишина. Завсегдатаи — наемники, работяги, мелкие бандиты — молча, с открытыми ртами, смотрели на зернистую запись с Тарсониса. Их пьяные, циничные ухмылки медленно сползали с лиц, сменяясь сначала недоумением, а затем — мрачным, тяжелым молчанием. В стерильных казармах на отдаленных гарнизонных мирах, где молодые солдаты, выросшие на пропаганде о Менгске-освободителе, чистили свое оружие, произошло то же самое. Они в ошеломленной, гробовой тишине слушали холодный, расчетливый голос своего Императора, обрекающего миллиарды на смерть, чтобы захватить власть. Они смотрели на своих сержантов, ища в их глазах привычную уверенность, но видели там лишь тот же шок и растерянность. Запись не вызвала мгновенного бунта. Она сделала нечто худшее. В умах миллионов людей, от шахтера на задворках сектора до офицера на мостике линейного крейсера, было посеяно семя сомнения. И оно уже начало прорастать в тихих, испуганных разговорах в курилках и за закрытыми дверями кают. «Ты это видел?..», «Это не может быть правдой...», «А что, если?..» А затем на мостике «Гипериона» начали происходить чудеса. Первый вызов поступил через час после того, как они покинули Корхал. Он прошел по зашифрованному каналу старой Конфедерации, который не использовался годами. Мэтт Хорнер, сначала принявший его за помеху, ответил. На экране появилось лицо седовласого капитана, командующего небольшим конвоем снабжения у Тирадора. Его голос дрожал от ярости. «Мы видели трансляцию. Мы помним Тарсонис. Мы больше не служим Менгску. Каковы ваши приказы, командир Рейнор?» Рейнор, до этого молча смотревший на звезды, резко обернулся. А затем пришел второй вызов. Командир гарнизона на заброшенной астероидной базе. Затем — капитан научного судна, который поклялся передать Рейдерам все свои исследования. Один за другим, по каналам, которые, казалось, были давно мертвы, начали поступать вызовы. Это были мужчины и женщины, чьи семьи погибли на Тарсонисе, и которые все эти годы верили в ложь. И кульминацией стали они. Четыре капитана линейных крейсеров не состоящих ни в каком флоте. Это были крейсеры охраны объектов или ресурсодобывающих комплексов. Четыре могучих «Минотавра», которые заранее соглосовав свое прибытие с Хорнером вышли из варпа рядом с «Гиперионом». Они видели правду. Они были готовы дезертировать. Вместе со своими кораблями. Вместе с верными им экипажами. Ручеек недовольства, который Рейнор годами пытался превратить из ручейка во что-то большее, за один день, благодаря одной трансляции, превратился в полноводный поток. Тонкий ручеек добровольцев, до этого едва пополнявший ряды Рейдеров, за несколько последующих недель превратился в полноводную реку. Ангары «Гипериона» и примкнувших к нему крейсеров были постоянно забиты прибывающими шаттлами. Это были не только одиночки. Целые взводы бывших солдат Доминиона, с нашивками, сорванными с формы; экипажи грузовых кораблей, объявившие своих капитанов «сторонниками Рейнора»; даже отряды корпоративной охраны с оружием и в броне своих бывших нанимателей. Все они стекались под знамена Рейдеров. По всему сектору разгорались пожары. На десятках планет, вдохновленные правдой о Тарсонисе, вспыхивали восстания. Местные силы самообороны захватывали правительственные здания и вывешивали старые флаги Конфедерации или новые — с местной планетарной символикой. Сеть новостей Доминиона захлебывалась в попытках опровергнуть запись, называя ее то «грубой подделкой», то «провокацией», но было уже поздно. Восстание Джима Рейнора из локального бунта горстки идеалистов и наемников, который Менгск мог позволить себе игнорировать, превратилось в настоящую, полномасштабную гражданскую войну. Теперь у него был флот, армия и, что самое главное, — поддержка народа. Сектор Копрулу был расколот надвое. И впереди была только кровь.