Дни наших жизней

— Дикки, прости, что так поздно… можно я приеду?       Фредди закусил губу, вслушиваясь в тишину на том конце провода. Он чувствовал себя последним мудаком, но оставаться дома было выше его сил. Он не припоминал, чтобы хоть раз всё кончалось так отвратительно. Обычно Мэри начинала плакать, и ссора рассасывалась сама с собой. Сегодня было по-другому: брошенная в стену рамка с совместной фотографией с неестественным треском разлетелась на осколки. Мэри до крови кусала губы и всхлипывала, сбивающимся от слёз голосом сокрушаясь, что она устала делить его не с женщинами. А потом — тишина. Ни слова, только звук застегивающейся молнии на сумке и стук каблуков по паркету. Взгляд помутневших от слёз серых глаз, грохот двери и опять тишина, вскоре ставшая слишком громкой. Нарочито тикали часы, с шелестом бежала вода у соседей, непристойно стонали уставшие за день половицы. Фредди потянулся к телефону, тупо смотря на груду осколков на полу и машинально набирая номер. Наконец молчание в трубке прервалось: Джон устало ответил, что никаких проблем, и положил телефон.       Вероника заботливо напоила гостя чаем и разложила диван. Фредди было прикрыл глаза, как за стеной раздался всхлип, постепенно превратившийся в надрывный детский плач. У малыша Робби резались зубки, ему было очень больно. Раздались шаги, взволнованные голоса молодых родителей, какая-то возня. Плач стихал, но вскоре возобновлялся с новой силой. Фредди закрыл уши подушкой, но даже через неё слышал отчаянный крик. Конечно, малыш был не виноват. Но и Фредди сегодня досталось по полной, и он готов был присоединиться. Меркьюри трижды вспомнил добрым словом того, кто устанавливал в доме звукоизоляцию, и проворочался до самого рассвета.       Утром в студии он тёр красные глаза и беспрестанно хлестал кофе. Машинально запустив руку в карман джинс, обнаружил ключи с диковинным брелоком. Понял, что не может вернуться домой, потому что там на полу расколотый фарфор, а на раковине стоит кружка со следами губной помады.  — Брай, ты извини… пустишь меня к себе на одну ночь?       Брайан легко согласился. Вечером Фредди сидел на кухне семейства Мэй и кивал головой на предложение Крисси поговорить с Мэри, если потребуется. Он был благодарен. Только вот где была Мэри в данный момент, он не знал. Возможно, у подруги или у родителей. Но страх, что это была их последняя ссора, неприятно сковывал грудную клетку. Он смотрел на воркующих друзей из-под опущенных ресниц, и становилось совсем тошно. С их свадьбы прошло чуть больше месяца, а они всё не могли насладиться новым статусом. Оба вели себя непринужденно и очень радушно накормили его ужином. Но рука Мэя, так по-хозяйски примостившаяся на талии супруги, всё время направляла мысли в неверное русло.       Ему постелили в гостиной. Сон не шёл, да и после сытного ужина в горле пересыхало. Фредди поднялся и наощупь побрёл в сторону кухни. От внезапного вторжения его остановил тихий смех, сменившийся таким знакомым интимным звуком встретившихся губ. Луна таинственно освещала два переплетённых силуэта, прижатых к кухонной стойке. Фредди сглотнул и поспешил удалиться. Всю ночь его тугим кошмаром мучили видения: чужие глаза, руки, губы впивались в него наяву. Он тихо стонал, закусывая край одеяла, но через некоторое время всё-таки сорвался и заперся в хозяйской ванной.       Утром, когда его спросили насчёт качества сна, он опустил голову, скрывая стыдливый румянец, и буркнул что-то невразумительное.  — Родж, тут такое дело… можно я у тебя перекантуюсь?       Холостяцкое жилище Тейлора казалось практически идеальным местом для хандры. Роджер не наседал на него с расспросами и идиотскими советами, а в первый вечер потащил в бар. Во второй вечер по телевизору показывали футбол, и никакой цирк не сравнился бы с тем, как Тейлор подрывался с места и, размахивая руками и расплескивая пиво, орал «Го-о-ол!». Третий вечер Фредди помнил довольно смутно. Кажется, он начал изливать товарищу душу, а тот, в свою очередь, стал заливать освободившееся место в организме страдальца. Тейлор сдался на четвертый день. Он взволнованно покрутился возле телефона, и на вопрос Фредди заговорщически поиграл бровями:  — Помнишь ту красотку-ассистентку Брэнсона? Да, Доминик. Так вот: я раздобыл её номерок…       Фредди начинало казаться, что это какая-то идиотская насмешка судьбы. У всех вокруг всё было замечательно, а ему было как никогда херово. Он не испытывал перед Мэри прежнего безумного благоговения, но оставаться одному и засыпать в холодной, наскоро заправленной постели было смертеподобно. Фредди готов был наступить гордости на горло и позвонить первым, но понятия не имел, куда звонить. Да и стоит ли.       Следующим вечером Фредди, свернувшись калачиком на диване, слушал бессмысленную болтовню Тейлора по телефону и отстраненно думал о чём-то своём. А утром подорвался и, никому ничего не сказав, уехал в Biba. Он ненавидел себя за низость, за трусость, за то, что из-за него страдала такая невероятная Мэри. Любил ли он её? Наверное. Иногда её плаксивая холодность раздражала его, но он по-прежнему видел своей музой только её. Но разве он был виноват, что всё чаще мысленно сжимал в руках не упругую девичью грудь, а широкие мускулистые плечи?       Звон дверного колокольчика смешивается с гомоном внутри магазина. Фредди открывает дверь и видит на лице стоящей возле манекена Мэри усталость, плохо скрываемую косметикой. Неохотно признаёт, что все-таки в их отношениях что-то не так. Они вполне могли бы с наивными ухмылками бегать на свидания, целоваться на кухне и нянчить самых прелестных на свете детей. Поэтому, запираясь в подсобке, ошалевшими руками расстёгивая молнию на платье Мэри, он пытается понять, что именно не так, в ком из них двоих причина. Других вариантов осознать это он не видит. Мэри не сопротивляется, только поджимает губы и отводит глаза, когда натыкается на застланный животной страстью голодный взгляд. Она послушно опирается поясницей на стол, кладёт руки на обтянутые рубашкой широкие плечи и болезненно втягивает ртом воздух, когда Фредди срывается на совсем лихорадочный темп. Им нужно говорить, но Фредди не может подобрать слов, а Мэри не собирается начинать диалог, и тишину в комнате прерывает лишь ритмичный скрип расшатанного стола и хрипы сбившегося дыхания. Несколько суматошных толчков, и Фредди расплавленной восковой статуей замирает, едва не навалившись на сидящую перед ним Мэри. Сейчас она отдышится, обнимет его и останется, по-другому быть не может. Он расслабленно выдыхает, когда ладошка Мэри ложится ему на грудь, но тут же ощетинивается. Рука холодно оттесняет его пылающее тело, и в голове становится пусто от тихого:  — Я ухожу, Фредди. Прости.       Мэри одёргивает помятую юбку и выходит, громко стуча каблуками. Она доходит до ближайшего туалета, достает косметичку из сумки и тщетно пытается подвести стрелки на дрожащих от рыданий веках.       Фредди долго не покидает убежища. В пустую квартиру, где нет ни косметики, ни женских журналов, он возвращается уже вечером. На месте разбитой рамки лишь пара крошечных осколков. Фредди несмело опускается на тумбочку с телефоном, пролистывает справочник и набирает первую попавшуюся знакомую комбинацию цифр. Он плохо понимает, кому звонит, и неуверенно начинает:  — Алло? Да. Прости, что беспокою…       И добавляет совсем тихо:  — Можно я приеду?