Дни наших жизней

      Работа над новым альбомом шла полным ходом, когда в студию проскользнула тень. При ближайшем рассмотрении тень имела некоторые черты Брайана — длинный нос и узнаваемые волосы, например. Но в остальном с прототипом не было ничего общего. Роджер не видел коллегу вот уже пару недель и сначала даже засомневался, а не подводит ли его зрение. Потому что тень была ещё более осунувшаяся, чем обычно (хотя казалось бы — куда ещё), и передвигалась медленно, на автопилоте, словно слепец. Как от Фредди обычно за километр пахло пряным одеколоном, так и от него сейчас веяло тоской и апатией. Тень легким наклоном головы поприветствовала всех присутствующих и достала из сумки кассету.       Демо-запись, шипя, закрутилась в проигрывателе. Брайан сел в кресло и опустил голову на грудь так, что буйные кудри закрыли лицо. Роджер внимательно вслушался в текст, в прерывающийся голос на заикающейся плёнке, и поднял на друга глаза. Вопросов не оставалось. Брайан не мигая выжигал усталыми глазами дыры в полу, машинально теребя пальцами ниточку на рукаве куртки. Роджер не помнил, чтобы хоть раз видел его таким. Они много чего пережили вместе, но чтобы так… На Мэе в прямом смысле не было лица. Это был скорее череп, обтянутый кожей, с запавшими белками на месте глаз. Волосы тёмно-шоколадного оттенка посветлели на пару тонов, добавляя обладателю как минимум пару лишних лет.       Плёнка пошла по второму кругу. Роджер выключил проигрыватель, не произнеся ни слова. Слышать подобный надрыв и быть не в состоянии помочь — это уже слишком. Он помнил трясущиеся руки до неприличия молодого Брайана, когда тот говорил, какая хорошенькая эта соседка Джо. Роджер помнил его шальную влюбленную улыбку за развевающейся фатой новоявленной миссис Мэй. Помнил его, обезумевшего от счастья, когда из больницы сообщили, что у него родился сын. Он видел, с каким трепетом друг перенимал из рук супруги недавно появившийся пищащий комочек по имени Эмили. Таким Брайан был в его воспоминаниях: счастливым.       Но Роджер видел и голодный взгляд, стоило в толпе на какой-нибудь вечеринке промелькнуть рыжей копне кудрей. Видел растерянное лицо Мэя, когда тот умолял прикрыть его перед женой, а у самого грудная клетка под рубашкой ходила ходуном. А особенно ярко Роджер помнил ту попойку, когда Брайан, распластавшись по столу, говорил, что любит эту женщину больше жизни. Как сейчас Тейлор слышал это придыхание на слове «Анита». Бедный мальчик хотел всем счастья, а превратил свою жизнь в одну беспросветную ложь.       Роджер не мог выудить из памяти первый раз, когда проблема встала ребром. Тогда он не воспринял всё всерьёз — что он, не влюблялся сам ни разу? Ну пострадает немного, получит нагоняй от супруги и успокоится. Он напоил Брайана коньяком, заверил, что все как-нибудь образуется, и отправил домой отсыпаться. Но через некоторое время Мэй приехал поздно вечером напару с подкашивающимися коленями и стойким запахом алкоголя. И тогда Роджеру стало действительно страшно, потому что из глаз друга пропал огонёк. Они были красными и совершенно уставшими, с застывшими зрачками на болотной радужке. Брайан говорил тихо, едва шевеля дрожащими губами, и с каждым словом Роджеру становилось всё менее комфортно.  — Я не могу так, Родж. Я схожу с ума и мучаю их обеих. Я больше не могу. Что мне делать, Роджер?       Роджер давно не видел, чтобы взрослого и довольно уравновешенного человека так трясло. А самое страшное заключалось в том, что он ничего не мог посоветовать. Его отношения с Доминик принимали не самый красивый оборот, да и советчик в делах амурных из него неважный. А Брайан сидел напротив — пьяный, уставший, запутавшийся ребёнок. Дома его ждала измученная супруга и три пары маленьких, ничего не понимающих зелёных глаз. В другом доме дожидалась так некстати влюбленная женщина. А его самого сжирала вина и ощущение несостоятельности, которые не могло перебить даже светлое чувство.       «Я люблю Аниту, но не могу бросить детей. Не прощу себе… какой же я мудак, господи!» — доносились до Роджера отрывки прежней беседы. И песня эта… Опасность срыва маячила как никогда близко. Потому что если раньше музыка была хоть какой-то отдушиной, то теперь Фредди — вернее то, что не успела изуродовать болезнь — становился в студии всё более редким гостем. Роджеру не хотелось навязываться, но отпускать друга в таком состоянии — не выход.  — Старик, я знаю, как тебе херово. Давай сейчас как раньше: завалимся ко мне, напьемся хорошенько, а потом ты позвонишь Аните и скажешь, как её любишь, ладно?       Роджеру было страшно, но он пил и болтал без умолку, пытаясь хоть как-то разговорить друга. Брайан почти не разлеплял губ, но через некоторое время в зелёных глазах появилась поволока. Роджер выдохнул - хотя бы сегодня обойдётся без сеанса терзаний. Но с ситуацией нужно срочно что-то делать: романтичная натура Брайана видела только один выход, а вынимать друга из петли Роджеру совсем не хотелось. Уже глубоким вечером, слушая размеренное сопение с дивана, он тихонько наклонился к телефону, немного поморщился и набрал номер.  — Алло? Крис? Это Роджер. Прости, что поздно. Да, он у меня. Знаю, это не моё дело, но выслушай, прошу. Он — мой лучший друг…       Роджер говорил долго и деликатно, и лишь когда трубка со звоном повисла на рычаге, заметил на тонких губах друга уже позабытую улыбку. Благодарную и почти счастливую.