В поисках жены смотрителя Маяка

Я помню всё отдельными обрывками, картинками, не больше. Кто-то ещё из наших должен был уцелеть, это точно. А вот она… Я даже не знаю, но буду искать. Её знали под многими именами, это точно. Я не помню ни одного. Я своё-то с трудом помню. И всё же. В новые времена те, кто уцелели, растерялись. Кто куда, кто как умел. Она не могла пропасть, нет. Кому в голову такое придёт? Я искала на маяке. Она там была. Это точно. На маяке, между водой и небом, на самой кромке, береговой (меловой) линии, между землёй и небом. Думаю, ей было там самое место – приветствовать потерянные души, караваны судов. Беречь огонь. Маяк на одиноком каменистом острове среди ни то сна, ни то воды. Самое место и самое время. Она была там. Она жила там и берегла огонь, как умела. Я нашла только её следы. Следы лучше, чем ничего. Можно было бы остаться и жить до нового конца времён, можно было бы беречь огонь ночами и считать, считать корабли, прозрачными сонными линиями, но… Но поиски не закончены, и я ушла с маяка. Сбежала какой-то рассветной порой. Это было так давно. Так давно что можно вообще не считать. А потом я оказалась на вересковой пустоши. Развёрнутой до горизонта сладковато-розовой земле, поутру укрытой туманом. «Здесь и сейчас» случилось слишком внезапно. Но другого у меня нет. У меня есть время задавать вопросы. - Так что с ней? - мы неизбежно катимся куда-то в плоскость сплетен. Ньёрд* флегматично чирикает спичкой. Запах серы - на секунду крапчато-остро. Я рассматриваю его сквозь полуприкрытые веки – крепкую фигуру в льняной хламиде. Я хотела поговорить ещё с тех самых пор, как вернулась с маяка. Я звала на берегу, у воды, я зала в самой воде. Мне так нужно было спросить! Обо всём. И никто не откликался. А потом он сам пришёл сюда, на розовую пустошь. Когда я перестала звать и смирилась, что со мной не хотят говорить, Ньёрд откликнулся. Конечно, он всё слышал тогда. Но сидит и делает вид, как не в чём ни бывало. - Я не знаю. Может быть, нужно оставить её в покое? Влажные сучья горят трескуче и дымно – огонь разгорается лениво; Ньерд подбрасывает сухие стебли вереска. Северное небо кипенно-бело по кромке утра. Северное лето вообще один бесконечный день. Один долгий, долгий тягучий выдох. Ньёрд лузгает семечки и плюёт шелуху в огонь. С берега тянет влажной прохладой. Земля розовеет вересковой пустошью до самого горизонта. Мы сидим, поджав ноги. Мы ждём. - Я хочу знать с начала, - я так много всего хочу знать. Он знает и может поделиться. Если хорошо попросить. Наверное, начать с начала – единственный способ. Всё с самого-самого начала. Ньёрд остался за строками, неназванным; всегда остается неназванным, но он там был и всё видел. Всегда рядом с маленьким рыбацким городом, всегда у стен старого маяка. Ньёрд - летнее северное море. Ньёрд покровитель тех, кто ищет путь, кров или пропитания в море. Он знает. И про жену смотрителя маяка тоже. - Она ведь не всегда была такой, правда? Ведь правда же? - я безотчетно тереблю в руках тонкий прутик. Просовываю в костер, глядя, как на конце разгорается слабый огонек. Тихо тлеет в засвеченном воздухе. Ближе к рассвету будет туман. Белый, как молоко. Солнце – большая рыба из молочной реки; с рыжей-рыжей огнистой чешуёй. Кисельные берега розовеют вереском (инеем?). - Что-то похожее, - в свободной рыбацкой одежде из грубого домотканого льна, Ньёрд только тень. Ставит на угли тонкостенную турку. Под слоем копоти угадываются очертания выдавленного на металле рисунка. Можно прочитать ощупью историю. Как и сотню других. Как всегда. - И всё же? – рисовать в воздухе угольком прыгающих рыб. Целый выводок, беспокойную стайку мальков. Ньёрд вздыхет. Начинать всё с начала всегда по-своему непросто. И начинает рассказывать. *** ... Когда-то жена смотрителя маяка была только невеста. Белая-белая, с кожей гладкой-гладкой, даже руки, сами ладони, были у неё гладкие-гладкие, без линий вовсе. Никакой тебе судьбы. Существо, исполненной свободной воли от начала и до конца. Вовсе не подвластная судьбе, случаю. А потом невесту положили в лодку и пустили по морю, да. Дно выстлали вереском. Волосы мы убрали ей вишней – у неё были роскошные длинные-длинные волосы, они плавно стелились за лодкой по воде. Мы вплетали туда цветущую вишню. Я хорошо помню, как всё было: долго-долго расчёсанные волосы и упругие вишневые ветки; текуче в пальцах. Ветки белые, благоуханные, с молодой листвой; волосы влажные, гребень - тяжёлый. Невеста лежала в лодке, чистые ладони были развёрнуты к небу. Море шуршало у бортов. Пахло ветром. Гроза была далеко. И зима далеко, так далеко, что почти никогда. Может быть, даже не в этой жизни. - Тебе уже тогда было жаль? – я аккуратно кладу ему на плечо руку. Ньёрд улыбается и отворачивается. - Иногда мы бываем… Подневольны. - Стало быть, зима была не такой уж далёкой, - по воле жребия, Ньёрд был женихом самой Зиме. Вынужденная мера, не свободная воля. – Ты можешь не отворачиваться, это я знаю с начала. Варево в турке протяжно шумит. Ньёрд снимает её с углей. - Только глухой не знает, - спустя столько лет он даже не хмурится. Всё закончилось. А я думаю, всё думаю, что и Зима была когда-то невеста, и кто-то расчёсывал её и унизывал волосы морским жемчугом, так же до беспамятства тоскуя. Ньёрд поровну разливает кофе в пиалы. – Стоит ли об этом снова? Я киваю. Стекло греет руки. Море отсюда не видно, но слышно слабо-слабо, береговая полоса где-то близко. Пахнет тихо, сквозисто и мягко – костром и морем; может быть – небом, самую малость. Зима если и была когда-то, то вспоминать об этом не стоит. Ньёрд задумчиво трёт переносицу и молча смотрит в огонь. Неспешно делает глоток, перед тем как продолжить. - Если я чему-то и завидовал, то чистым ладоням. Жребий штука коварная, - длинные волосы чуть волнистые от влажного ветра. Я могу его понять. Наверное. Свобода от судьбы не так уж и мало. Но вот прям так и всё?.. Ньёрд продолжает, прикрыв глаза. *** …Если она что-то и сказала мне, так это было «Неси меня осторожно». И море несло лодку плавно, мирно баюкало на волнах. Где-то в полусне сквозь несколько ночей и дней. Слежавшийся вереск сухо пах дальней землёй. Рыбы выедали вишневые цветы из волос. К маяку её вынесло утром, не знаю уж, какого дня. За время пути лодка прогнила. Первое время, может быть, столетие или два, новая жена почти не выходила из дома. Она знала, что остров маленький, осматривала понемногу, чтобы осталось на потом. Как жертвы кораблекрушений берегут уцелевший хлеб. - Что ты сюда кладёшь? – я выплёвываю кофе. Бурда ужасная. Кофе пережжённый, и кислые сливки плавают хлопьями. Ньёрд смеётся. Выводок огненных рыб плавает в воздухе. - Мне нужно её увидеть, - я без сожаления опрокидываю чашку на угли. Угли шуршат и исходят горьким паром. Я искала её на маяке. И в комнате с окном, выходящем на летнее море, было светло и прохладно. Сухоцветы у кровати, и плошка с вишнёвыми косточками, и выкрашенные в мягкий серо-голубой стены – всё только несколько минут её отсутствия. Все её платья в вишнёвую клетку, все письма до востребования на её имя, распахнутое окно с обещанием вечной жизни. Не вздумай мне сказать, что она не жива. Не вздумай. Я видела её, как наяву: лодку под окном, севшую трухлявым брюхом на камни; длинные-длинные волосы, в которых копошились сильные крупные рыбы – может быть, все рыбы мира; может быть, в подоле – все дети мира; и руки были пустыми и чистыми. И я вижу её чуть позже – на просторной кухне, глушащую с размаху деревянной колотушкой рыбу. Рыба дёргается и бьёт хвостом. Волосы срезаны на две трети, волосы завязаны в строгий узел; где-то в районе затылка поселилась береговая чайка и сделала кладку. Лицо потемнело от ветра. Гладкие руки – от рыбы. Жена смотрителя маяка держит себя в руках. Я и так её вижу, как наяву. Почему бы не найти и не посмотреть на самом деле? И потом я вижу пепельно-серое море за окном. Мягкий ровный свет маяка над водой; лодку овдовевшего смотрителя маяка (или обманутого мужа). Он сам верит в первое. Я – нет. И я вижу пепельно-серое сонное море. Море мирно поёт за окном; окно распахнуто, ветер треплет голубые шторы. Жена смотрителя маяка держит себя в руках. Всегда. Не вздумай сказать мне, что она не жива. Не вздумай. - Почему ты не осталась на маяке? – Ньёрд залпом допивает кофе. - У него есть живая жена. Что мне там делать? Море смеётся. …Я вспоминаю маяк и остров – гостеприимный и серый; остов истлевшей лодки; небо из голубого в кипенно-белый. Смотрителя, вечно молодого, молчаливого, с выражением в глазах «я лучше знаю». Печёную рыбу на ужин. Себя, в длинном вишнёвом платье с подвёрнутыми (слишком длинными) рукавами, откуда-то из кладовых его пропавшей жены. В платье было зябко, сквозняк шёл по пятам, стекал по скрипучей винтовой лестнице. А шаль с кистями проела моль. Я спустилась к ужину в сумрачную маленькую кухню, против воли с какой-то виноватой, что ли, улыбкой. Случайная гостья; человек (ли?) в поисках потери. В воздухе плеск воды и запах печёной рыбы – знак вынужденного гостеприимства. Скрип рассохшихся дверей. -Это сосед , - вдовствующий смотритель маяка неопределённо махнул рукой в сторону гостя в дверях. В дверях стоял Ньёрд, в рабочей одежде - только что с промысла. Я испытывала смешанные чувства от мысли, что на одиноком островке среди моря могут быть какие-то соседи. Никак, само море, не иначе. В глазах гостя – отражённым вишнёвым пятном стаи рыб, нарисованные угольком. *** - Так, стало быть, оно тебе понравилось? – Ньёрд внезапно улыбается. Вишнёвое платье – шёлково скользкое, на ощупь ни дать ни взять – морская вода. Конечно, понравилось. - Это я ей дарил, - он смеётся. Интересно, что думал об этом смотритель маяка? Угли едва теплятся и скоро остынут; тонкий-тонкий треск над кругом костра. Секунда между сном и бодрствованием. Открытая земля вырозовела полосой вереска на ветру – от моря и до горизонта. Тысячи крошечных соцветий под небом. Мы поднимаемся и идём, не спеша. - Ты не совсем так понимаешь, - вода шумит уже где-то близко. – Жена смотрителя маяка – это что-то вроде должности, места. Маяк – почти что священная роща, где каждый может укрыться от преследования и стать хранителем. Если только сможет побороть предыдущего хранителя, конечно, - сухой верес к мерно хрустит под уверенным пружинистым шагом. –Она там была, и она ушла. И сейчас там пусто, - Ньёрд разводит руками. – Или свободно, называй как хочешь. На берегу несколько перевёрнутых лодок. Берег полон случайных мелких деталей – выброшенных брёвен, розовых гранитных валунов; кромка прибоя после прилива – обломки камышей. Розоватые перистые облака в преддверие рассвета. - Иди сюда, - огрубевшие от вёсел руки мягко смахивают ресничку. Небо и пустошь – раскрытая ладонь. И, закрывая глаза, я вижу море, северное летнее море, пепельно-серое море. Открывая поутру глаза, я вижу распахнутое окно. В приступе раннего инея по траве, не вздумай сказать, что она не жива. Не вздумай. Едва уловимым прикосновением пальцев к замёрзшим щекам – я всё же попробую уцелеть. Не вздумай сказать мне… Море шепчет так мирно. Не вздумай. *Ньёрд – скандинавский бог лета и моря, покровитель рыбаков и мореплавателей. По воле жребия был вынужден жениться на дочери инеистого великана, богине зимы Скади, чтобы умилостивить её гнев на богов.