В поисках жены смотрителя Маяка

Город щемится у моря – маленький, тёплый, с нагретой на солнце слюдяной брусчаткой и тенями кованых ворот. Резной и хрустальный, витиеватый. Само воплощение сна. Дорога с работы – вслепую наизусть: На тихих зелёных набережных кто-то торгует ландышами. Из кармана ситцевого платья упруго сыплются ландышевые ягоды. Поворот – перекрёсток центральных улиц. В гулких подворотнях вяжут в пучки черемшу – два пучка за пятак, хватит на ужин. К дому – ещё раз направо. В доме, где я снимаю комнату, высокие потолки. Эхо стелется по лестнице водянисто-серыми отсветами. Отзвуками шагов – оттисками на мокром песке. Я запираюсь на ключ. На ужин – солёная черемша и кофе. Я почти спокойна, пока… …Каждый раз, укладываясь спать, я разжимаю руки, разжимаю память, и на волю высыпаются горсти отраженного света и городского шума – зелёных ягод. Тени крыш как монетный оттиск, глаза в глаза перспективой улиц – распасться на составляющие, сотни сотен деталей. Самое место и время заблудиться. Прожив на окраине сравнительно недолго, я знаю город постранично, подетально, поименно – площадями и платформами. Вслепую – дорогу до работы. И до городских ворот, которой пришла в первый день. Уцелеть – звук имени и сотня бытовых мелочей. Я – монетка на память в секунде паденья над рябью канала. Я считаю, считаю до пяти, прежде чем выдохнуть. Я хожу по улицам, как по нитке. Сосредоточенно, осторожно. Удержать равновесие. Я всегда сама осторожность, и даже здесь, даже сейчас. А потом кто-то толкает меня под локоть. Мы случайно встречаемся с ней на лестнице. Лута – хозяйка дома, невысокая улыбчивая старушка. – Здравствуй, – рогатый силуэт тихо склоняет голову. Мягко касается моего локтя рукой. Я считаю про себя до пяти. За окном сушатся цветастые простыни – раз; Крыши соседских домов поросли березами – два; Отраженный край луны над пустырем, розовеющим свечками люпинов – три; Пара мохнатых лошадей тащат скрипучую конку – четыре; – Пожалуйста, посиди со мной, – пять. Я выдыхаю. Сжимаю и разжимаю в кармане кулак. В подкладке платья – горсть потемневших ягод. Старушка, одетая в старомодное платье, поправляет раздвоенный эннин*. Я пожимаю плечами и разворачиваюсь обратно. В конце концов, почему бы и нет? На широкой лестнице сноп света из чисто вымытых окон. Лута – маленькая фигура в засвеченном пространстве; шаги по ступеням – щелчками: старушечьи ноги в аккуратных туфлях с небольшим каблучком. На первом этаже дома маленькая кофейня с верандой, столики с плетеной мебелью на тихой улице, уводящей вниз, к морю. Цветет белый шиповник, гранитная брусчатка усеяна лепестками; город пахнет летними цветами сладко-сладко. Мы садимся за столик на улице, Лута улыбается и коротко кивает девушке с подносом, как старой соседке. Луте принадлежит северо-западная часть дома, две лестницы. Далеко-далеко шуршит море, на грани слуха. Мы молчим. Шиповник и кофе не менее странно, чем кофе и черемша. – Так от кого ты бежишь? – Лута внимательно щурится. Я замираю. Кто мог сказать ей? Кто угодно. Я сама могла – иногда случается ведь говорить во сне. Несмотря на все предосторожности, стены тонкие, и двери не такие уж крепкие. На широком поясе Луты блестит тяжелая связка ключей. Узнать не так уж и сложно. Вот только... Зачем ей это? – Почему вы думаете, что бегу? – у меня не получается смотреть в глаза. Я снова считаю до пяти – ряд перламутровых пуговиц на глухом вороте платья. Изжелта-белая ткань отблескивает розоватым в отраженном солнце. – Все, кто прячется, однажды приходят сюда, – Лута разводит руками. Я поднимаю глаза. Девушка приносит поднос, молча выставляет на стол молочник и пару кофейных чашек; полную вазочку с марципановым печеньем. С едва различимым: "Позже сочтемся" – Лута мягко взмахивает рукой. Впрочем, девушка уже ушла. Город отчаянных, город отчаявшихся, город-убежище. Никто ничего не вызнавал. Приходить в своё время – порядок вещей. – Позволь, я поухаживаю, – Лута наливает в мою чашку сливки. – Я не прячусь, я ищу, – не слишком уверенно, челюсти сводит новым приступом боли. На веранде гул голосов. Светлый вечер и запах выпечки на широких лестницах – где-то здесь; где-то там – стебли черемши, листья ландышей, запах земли под молодыми корнями, звериная шерсть между страниц. Я закрываю глаза, загибаю уголок страницы – там. Я наблюдаю, как Лута ест печенье – здесь. Быть здесь. Старые люди вообще интересно едят – обстоятельно, сосредоточенно; Лута ещё подбирает крошки с юбки и вытирает губы матерчатой салфеткой. – Когда будешь готова, ты сможешь рассказать всё, как есть, – она серьезно кивает. Лута доброжелательная, аккуратная и строгая. Высокий эннин украшен вуалью; все-все седые волосы спрятаны под убор. Ни одного не торчит. Я отворачиваюсь молча. Я прячу в длинные рукава исцарапанные птичьими когтями запястья. И отвожу глаза. Как оно есть, в здесь и сейчас. Ночами от тупой ноющей боли сводит кости – это зубы растут. Это уже давно. Сначала можно было подумать, что просто зубы мудрости, но оказались длинные звериные клыки. Я пытаюсь их стачивать и прятать. Было несколько малодушных попыток их вырвать. Я бы так и сделала, если только была бы уверена, что это поможет. В глубине души беспокойная звериная сущность ворочается и не может найти покоя. Я хожу по улицам быстро, сонно щурясь на солнце и ни с кем не встречаясь глазами, я держу в голове только одну мысль: кто-то узнает. Кто-то обязательно крикет: "Держи зверя!", а я не смогу убежать. И дело не в том, чтобы найти или спрятаться. Дело в том, чтобы совладать. Сливки кружатся в чашке хлопьями. Как это всё объяснить? И я ничего не отвечаю. Проходит время. Вечерами я чаще спускаюсь на веранду за кофе – растущие зубы не так болят. Вечерами шарманщик заводит что-то на три четверти – звуки в проулках, на площадях; На торговых лотках появилась свежая черешня; У цветочницы с набережной ландыши сменились на люпины, по пятаку за букет. Кое-что и правда успело смениться. А после, в один дождливый вечер, я вижу на лестнице, в щелку неплотно закрытой двери, комнату Луты. И саму её – с непокрытой головой. Мы встречаемся взглядами. На долю секунды в её глазах водянистая тень – не то страх, не то жгучая досада, не то... Облегчение? Она ведь хотела, чтобы ее кто-нибудь увидел. Я замираю на месте. Можно уйти и сделать вид, будто ничего не было. Наверное, можно. Я делаю шаг и рывком распахиваю дверь. По подоконнику стучит мелкий дождь. Я жду её тихое "Посиди со мной", сказанное тысячами возможных вариантов: "Спустишься за кофе?", "Поможешь повесить шторы?", "Ты должна за прошлый месяц, помнишь?" Я знаю, она не будет молчать. Она обязательно попросит, теперь – точно. Комната наполнена шуршанием и тенями. Вышитыми подушками, картинками – безо всякой меры. Лута шепчет одними губами, сдерживая дрожь: "Расчеши меня". Я смотрю во все глаза. Долгие годы она прятала под высоким эннином длинные витые рога. Лута лежит, откинувшись на подушки – наконец-то расслабленная. Видать, шея устаёт таскать на голове такое украшение. Неслышно дышит во сне. Гребень шуршит по седым волосам тихо. Далеко в конце улицы море шуршит крупным песком. Рожки у неё совсем тонкие. Нежные, как будто только проклюнулись, и даром что высокие. Возможно, они так и не окрепли из-за того, что Лута не открывала их, не знаю. Я расчёсываю волосы, укладываю ровными прядями, одна к одной. На окнах тяжёлая занавесь, за окнами стучит дождь. На подоконнике свёрток накрахмаленного светлого льна. – И давно с вами такое? – не удержавшись, я касаюсь одним пальцем изгиба рога – на ощупь немного мягкий, чешуйчатый, в мелких царапинах. Должно быть, от жёсткой ткани. А ещё – сухой и слоистый. – С детства, – уклончиво отвечает Лута. «Только не плачь», – думаю я почти с замиранием сердца, хотя, наверное, это и есть малодушие. Может быть, расплакаться – лучшее, что с ней может случиться сейчас. Она не говорит больше, но думает, вспоминает картинками слишком ярко и громко – я ловлю кончиками пальцев, прикасаясь к вискам. Облако снов, картинок – затёртое за долгие, долгие годы перелистывания. В сумеречной дымке видно женщину в клетчатом домашнем платье, высокое зеркало в кованой раме, светлую девочку и гребень в руках. «Не вертись». Широкая мягкая ладонь ложится на макушку и натыкается на рожки – парочка крохотных острых рожек, пробившихся из-под девчачьих волос. Короткое: «Спрячь» протяжённостью в много лет. Не ходить на улицу с непокрытой головой, не встречаться глазами, запираться на ключ. Тёмно-вишнёвая косынка, из-под которой выбиваются светлые пряди, золотые на солнце. Прятать. Прятать и прятаться. Ни срезать, ни свести, никакими силами не удаётся, а вот спрятать – можно. Спрятаться. Лута нижет жемчуг на вуаль – в белом и перламутровом прячет хрупкие рога. – Я не знаю, что ты несёшь, – тихо шепчет она. Губы в потёмках воскового цвета. – Что бы там ни было, не прячь. Не то будешь всю жизнь, как я, кланяться. Дождь уже закончился. Я расчесываю её, сонную, почти не дыша – не дай бог поцарапать. Меня осеняет много спустя – Лута пригибается везде, где низкие двери, – потому её дом такой просторный. Рога – то, что должно было стать её надежной защитой и оружием, – стали самым слабым местом. Я не хочу так же. Я учусь есть осторожно и не раниться об острые зубы. Скулы уже почти не болят. И я почти верю, что смогу. Я почти нашла. Не прячась, хожу по городу бесшумно, по-кошачьи лакаю сливки, почти без кофе. Для кошек и крыши – почти что земная твердь. В городе торгуют сладкими ранними яблоками по осени, свежей рыбой – поутру в любой сезон; На набережной продают садовые розы – пучок за пятак, но можно торговаться. С Лутой мы сталкиваемся на лестнице; солнце крапит жемчугом пыль в пролётах; церемонно киваем, но ничего, правда, не говорим. Иррациональное желание подкрасться сзади и, нет, не сбить со свистом, как она всегда боялась – бережно снять этот чёртов убор, выпутать из волос. «Пожалуйста, позволь о тебе позаботиться», – и снова не вслух. Однажды она приходит сама, в туманную глухую ночь, и открывает своим ключом. – Пора, пойдём, – стоит в тёмном пролёте с ключами и канделябром в руках, наверное, в полночь заселяла кого-то. – Бегом же, бегом, – я выпутываюсь из одеяла и бегу, прямо так, в чём была. Вниз по лестнице, потом по улице к морю. А город спит, укрытый туманом. Обострённое звериное чутьё выхватывает сотни острых запахов сразу – травы и инея, камня и дыхания, кофе, сливок, черемши – воспоминания замкнуты друг на друга: Бегом же. Сырой песок под босыми ногами, во влажных сумерках очертания лодки. Море шумит мирно; на корме ровно горит фонарь из цветного стекла. Лута тянется, до хруста костей – забытое, знакомое из раннего детства ощущение морского ветра в волосах. – Готова? – гребец в лодке поднимает фонарь над головой. Мы вдвоём стоим перед ним на песке. Я знаю, помню, что не отдала плату за комнату за последний месяц. На нитке единственная серебряная монетка с дырочкой – на счастье. Рывком снимаю через голову. Лута кивает и прячет монетку себе под язык. – Я тебя провожу. Лодка качается на волнах – далеко блёкнут огни города. Обещание рассвета. На фоне неба убывающая луна в обрамлении двух витых рогов. Туманное море рассказано по пути скрипом вёсел, сказками, щелчками узловатых пальцев гребца. Из тумана восстают мужчина в рыбацкой одежде и женщина с ясными глазами, которая встречает путников и готовит из китовьего мяса солонину; летнее море и жена смотрителя маяка. Он держит её за руку, она шепчет одними губами: «Засыпай спокойно. Я жива». Город изойдёт рассветом, полосой зарева. Там есть, кому обо всём позаботиться. Засыпай, во имя всех перелетных птиц. На горизонте ровным светом горит маяк, дом уже близко, выцвел яблочным цветом. Город уместился в раскрытых ладонях всем жемчугом мира. Ступай, и ни о чём не печалься. Я побуду с тобой до рассвета. *Эннин – средневековый головной убор знатных дам, обычно в виде конуса (или двух изогнутых конусов). Изготавливался из накрахмаленного льна или любой другой плотной ткани.