О любви и гепардах

      Минхён шёл всё дальше в лес, не боясь потеряться: его нюх всегда при нём. Но что, если Донхёк тоже не захочет его видеть, как его отец? Становилось холоднее, и Минхён, сложив одежду, как учил его Донхёк, обратился в животного, чтобы мех грел его озябшее тело. Когда поднялась луна, зверь лёг прямо на землю, не умея забираться на деревья, и уснул нервным неглубоким сном, чувствуя постоянные укусы муравьёв. Через несколько часов наступило промозглое облачно-серое утро, но Минхёну не хотелось подниматься с места: он уже пригрелся здесь, а дома…. В том месте, которое он звал своим домом, его вряд ли ждут. Знать бы только, что с Донхёком всё в порядке… Гепард лёг обратно, положив голову на лапы, и прикрыл глаза, снова засыпая. Окружающие насекомые, кажется, привыкли к нему и уже не так сильно кусали. Когда за облаками проглядывало холодное осеннее солнце, Минхён снова проснулся, слыша где-то вдалеке отзвуки собственного имени: кажется, его искали. Не поверив своим ушам, зверь поднялся и подобрался, готовый в любой момент бежать прочь – если его снова хотят в чём-то обвинять. Вскоре зоркий глаз заметил и фигуру, зовущую его, но человеком оказался Ёнхо, любивший всех животных и всегда хорошо обращавшийся с ним, и Минхён решил не скрываться, выйдя навстречу. – Вот ты где, – улыбнулся Ёнхо; в руках его была оставленная гепардом одежда. – Ты нужен Донхёку, он зовёт тебя. Минхён хотел спросить у него, как он может вернуться, ведь вчера его выгнали и попросили не возвращаться, но из горла вырвалось только жалобное мяукание, и он вспомнил, что сейчас в форме зверя. А ведь раньше никогда не забывал о таком. Тогда он просто мотнул головой, пятясь назад. – Минхён, – позвал его Ёнхо, протягивая руку, но не двигаясь с места. – Он зовёт тебя во сне. Заместитель директора ничего тебе не сделает – не посмеет, только, пожалуйста, вернись. В голосе парня было столько мольбы, что Минхён не мог не согласиться, едва кивая в ответ. Обратно он шёл в некотором отдалении от человека, внутренне всё ещё боясь появляться там, откуда его заставили уйти, но тот неожиданно остановился и развернулся к замершему в мгновение ока зверю. – Ты совсем замёрз, – покачал головой Ёнхо, протягивая курточку, в которой уходил Минхён вчера. – Ты дрожишь. Давай, завяжу её на тебе. Гепард снова качнул головой, отказываясь. Ёнхо расстроено выдохнул – он видел, как зверь выбегал на ночь глядя из их лагеря, и жалел бедное животное, виноватое только лишь в своей доброте и доверчивости по отношению к людям. Труппа встретила их неоднозначно: кто-то шептался с рядом стоящими и отворачивался, кто-то глядел с жалостью, а некоторые были искренне рады их возвращению, к коим относились и Сыльги с Джухён, которые тут же подбежали к зверю и приветливо погладили его за ушами. А домике Донхёка сидели его родители: мама мальчика посмотрела на вошедшего зверя заплаканными глазами, которые не выражали ничего, кроме всепоглощающей материнской боли за своё чадо, но отец… Сухёк глядел на Минхёна с нескрываемым презрением и нежеланием видеть его рядом. Гепард попятился от грозного человека, но Донхёк снова простонал, не в силах выносить боль, и Минхён тут же кинулся к мальчику, ложась под боком и касаясь лапой его руки. Донхёк, почувствовав рядом знакомое тепло, притих и наконец спокойно засопел. Женщина поднялась, вздыхая, и подняла мужчину вслед за собой, как бы говоря «идём, пусть они побудут вместе». Сухёк, намеревавшийся было следить за зверем, недовольно выдохнул, но вышел за женой. Донхёк заснул глубоким исцеляющим сном – гепард, лежащий рядом, забирал себе его боль.       Первое время Сухёк заставлял Минхёна выходить на сцену с Ёнхо (тот наскоро выучил трюки, которые они делали с Донхёком), и зверь слушался, понимая, что сорвал труппе программу именно он: так сказал отец Донхёка. Но гепард был до того вялым, часто злился на зрителей, тянущих к нему руки после представлений, и мало ел, и директор их цирка сказал, что без одного номера их программа вполне проживёт. Сухёку пришлось согласиться с этим, но в мыслях он уже представлял феерическое возвращение Донхёка и гепарда на сцену – в том, что Донхёк теперь станет дрессировщиком, он не сомневался. А Минхён никуда от его сына не денется и выполнит всё, что ему не прикажут, даже если ему придётся работать на грани своих возможностей. В этом мужчина тоже был абсолютно уверен. Минхёна оставили присматривать за больным Донхёком. Шли месяцы, и юноша медленно выздоравливал, хотя это было достаточно болезненно. Хотелось двигаться, ходить, хотя бы нормально сидеть, но врач говорил, что кости могут неправильно срастись, и Донхёку приходилось лежать почти неподвижно поначалу. Теперь они с гепардом поменялись местами: Минхён приносил ему еду, кормил, менял одежду и делал всё, что бы не просил Донхёк, хотя просил он мало и не слишком часто. Мучительно было для (теперь уже бывшего) акробата лежать без дела, но ещё мучительнее ему было наблюдать за Минхёном, который бегал по любым его просьбам и очень старался быть полезным. В течение всего времени он неизменно оставался в человеческом облике, и Донхёк иногда задавался вопросом, а превращается ли он в зверя хотя бы иногда. Вдруг он больше не сможет стать прежним, если пробудет в облике человека слишком долго? Донхёк не может допустить, чтобы Минхён потерял себя. Когда Донхёк полностью поправился, настало трудное время восстановления его ослабших мышц и первой нагрузки на только что сросшиеся кости. Стоять было тяжко, что уж говорить о том, чтобы ходить или прыгать, но Донхёк, которому было уже почти пятнадцать, упорно тренировался, опираясь о плечо Минхёна, стараясь не показывать, как ему больно. Сухёк, с трудом смирившийся с этой неясной дружбой между сыном и гепардом, вызвал из Пхеньяна опытного физиотерапевта, который занимался традиционной медициной и имел хорошие отзывы. Доктор занимался с Донхёком, а зверь запоминал, что делает врач, чтобы потом, после его ухода, повторять всё со своим хозяином. В середине весны Сухёк объявил сыну, что хочет сделать из него дрессировщика, и первым его номером станет номер с гепардом. Весь остаток весны и лето Донхёк с Минхёном готовились к осеннему выступлению. Это был настоящий фурор! Весь зал рукоплескал им стоя, а остальные члены труппы долго поздравляли и радостно свистели им после первого же дня представлений. И не удивительно: где ещё увидишь, как дикий с виду зверь, опасный и хищный, послушно выполняет все приказы юного дрессировщика, считает кубики, встаёт на две лапы и так точно повторяет за движениями человека? Вести об их новом представлении быстро разнеслась по всей стране, и вот их уже приглашают в саму столицу! Только иногда Сухёк вместе с директором со страхом думали, не заставили бы их ехать в Японию, под властью которой Корея находилась уже долгое время. Что, если их заставят остаться там навсегда? Это было неправильно, но они старались по возможности не пропускать на свои представления японцев, особенно военных. В тысяча девятьсот тридцать девятом японцы заставили их менять имена на японские, а те, кто отказывался менять, подвергались осуждению и дискриминации. Долгое время они не знали, что делать с Минхёном, но решили оставить всё, как есть, ведь он не был в полном смысле человеком, к тому же, совершенно не имел документов. Когда к ним в труппу зачастили проверки, все затаились, а Минхён долго не выходил из своего звериного обличья. Годы, которые проживались под властью фашистской Японии, оказались самыми тяжёлыми и полными лишений для небольшой цирковой труппы. Некоторым пришлось уйти в японскую армию, как единственным дееспособным мужчинам в своих семьях, и каждый, прощаясь с ними, знал, что они больше не увидятся. Никто, присоединившийся к армии японских фашистов, ещё не возвращался. Так от них ушли Ёнхо, Юно, Гонхи и ещё пара ребят… Кто-то плакал, кто-то напился рисовой настойки в ту же ночь почти до беспамятства. Они почти не давали представлений: все свои запасы люди отдавали японцам, и на себя почти ничего не оставалось. Все жили впроголодь, и на представления денег уже совершенно не хватало. Звери тоже голодали, а Сухёк больше всего волновался, что его сын снова ослабнет и на этот раз не сможет подняться. Минхён тоже порядочно исхудал и в звериной форме напоминал скелет, обтянутый мехом. Всё изменилось летом тысяча девятьсот сорок пятого, когда в страну вошли Советские и американские войска, разгромившие японскую армию и освободившие сначала северную часть страны, а после, в сентябре, и южную. Корея вздохнула свободно. На то, чтобы восстановить программу, ушло больше двух лет: пришлось не только тренировать людей заново, но и набирать новых взамен ушедших и не вернувшихся. Когда цирк, наконец, дал первое представление в обновлённой стране, Донхёку было уже двадцать четыре. Они взяли в труппу ещё нескольких больших кошек и поставили номер с пятью хищниками, за что стали знамениты по всей Корее. Лев, львица, два тигра и гепард выполняли все указания дрессировщика, послушно прыгая в горящее кольцо, катаясь друг на друге, залезая на высокие постаменты и прыгая оттуда, не боясь упасть вниз, под шквал оваций. Зрители громко восхищали молодым дрессировщиком Ли Хэчаном, прося автографы после представлений, но все в труппе знали, что истинным повелителем зверей был Минхён – прочие хищники чуяли в нём существо, превосходившее их в силе и возможностях, и потому следовали за ним, что бы он ни делал: прыгал в огонь или притворялся мёртвым на освещённой софитами арене. Когда в середине пятидесятых страна разделилась на северную и южную часть, цирковая труппа пережила новый взлёт – гастролировать стало намного проще, к тому же Сеул, неподалёку от которого располагался Зоопарк и до которого от Мокпо было всего несколько часов пути, оказался столицей нового государства. Ли Сухёк к тому времени совсем отошёл от сценических дел и занимался только административными и финансовыми делами, а Донхёк, которого теперь звали Хэчан, на пару с Минхёном обучали молодых юношей искусству общения со зверьми. Несмотря на большое количество желающих заниматься цирковым искусством и водиться с животными, ночи и выходные дни Донхёка и Минхёна были предназначены только им двоим, иногда жаркие, страстные и неудержимые, иногда тёплые, заботливые и наполненные мягкими объятиями и мимолётными поцелуями. У Донхёка до сих пор не было девушки, и мать его порой сильно беспокоилась из-за этого, и тогда её успокаивал Сухёк, который однажды стал свидетелем истинных отношений сына и гепарда. Мужчина первое время не знал, как на такое реагировать, но неизменно вспоминал бред сына во время болезни, его отчаянные мольбы и спокойный сон, когда зверь оказался рядом, после этого решив смириться с положением дел. Хотя однажды он предложил Донхёку заключить брак по контракту, чтобы посторонние люди не судачили об их семье по чём зря, но Донхёк так сильно разозлился на это предложение и два дня не выходил из своего домика, что отец его решил больше не затрагивать этот вопрос. Возможно, – думалось ему, – сын ещё подрастёт и согласится. Нужно только подождать. Цирк рос, но вместе с ним росло и человечество, и техническая революция набирала обороты. Наступила эра телевидения, кино и развлекательных передач, взоры зрителей обратились в чёрно-белые, а после и цветные экраны, и многие развлечения потеряли былую популярность. Не избежал этой участи и цирк – кто захочет идти куда-то и платить большие деньги за билет, если можно щёлкнуть кнопкой и увидеть всё, не выходя из дома. Труппа потеряла большую часть прибыли, и многие артисты ушли, но были и те, кто оставался на арене, пока здоровье позволяло ему, а если не позволяло, он оставался на подмоге, в качестве швеи, уборщика, присматривающего за зверьми или проверяющего реквизит. До самого конца были с цирком и Донхёк с Минхёном. Они давали свои представления, пока могли стоять на ногах, пока могли улыбаться и отдавать частичку себя зрителю. И лишь когда отгремело их последнее представление, Минхён обернулся в человеческую форму и больше никогда не возвращался к звериной, чтобы прожить остаток дней с Донхёком. Ещё долго после этого в прессе писали о тяжёлой, полной препятствий, невзгод и счастливых, обнадёживающих моментов судьбе дрессировщика Ли Донхёка и его помощника Минхёна, об их бесконечно крепкой и нерушимой, продлившейся до конца их дней дружбе. Нет, не дружбе. Любви.