О любви и гепардах

      С наступлением ноября для прогулок стало совсем холодно, и они больше не уходили из лагеря, к тому же скоро пришлось переехать на новое место. Но ждать им осталось недолго – перед самым концом декабря, за день до католического Рождества труппа дала последнее представление и уехала домой, в Мокпо, чтобы как следует отдохнуть и подготовить новую программу. Увидев, что человек не собирается его ругать и нисколько не обижен на него, Минхён стал всё чаще приходить к Донхёку, и они снова проводили ночи вместе. Первые дни гепард оставался в звериной форме, но мальчик был ему даже благодарен – зимой становилось очень холодно, и спать, обнимая горячее меховое тело животного, намного приятнее. Когда наступила весна, отец и директор, наконец, подсчитали прибыль и разобрались со всеми финансовыми и прочими вопросами, и Донхёк решился познакомить родителей с Минхёном. Однажды он пришёл в домик к отцу, но, хотя ему было очень страшно, гепарду было намного страшнее, и когда мальчик попросил его превратиться, тот поджал уши, посмотрел жалостно на хозяина и, не выдержав, сбежал в домик Донхёка. Мальчик долго извинялся перед отцом, расстраиваясь, что ничего не вышло, и когда вернулся к себе, гепард даже не посмел к нему подойти, чувствуя себя ужасно виноватым. Перед следующей попыткой Донхёк решил поговорить с Минхёном, объясняя, что ничего страшного не произойдёт, отец примет его каким бы он ни был: и прежде всего он старался убедить этими словами себя, чтобы чуткий зверь не учуял неуверенности в его голосе и не сбежал снова. Первой реакцией на превращение гепарда был ступор: мужчина просто стоял, не в силах поверить собственным глазам. Тот, другой, светловолосый мальчишка не мог быть диким зверем, который только что сидел перед ним. И он, наверное, так и стоял бы, если бы не мама Донхёка, сидевшая тут и, всплеснув руками, сказала: – Это же наш Минхён-и! – и протянула руку, чтобы погладить человека, который несколько мгновений назад был зверем. Женщину не смутила даже нагота парнишки: – Вот, держи, накинь-ка, – добавила она, протягивая гепарду одеяло. Говорят, женщины никогда не ошибаются, безошибочно узнавая в чужаках сыновей или тех, кого знали достаточно долго. Сухёку ничего, кроме как принять факт, что гепард, которого они буквально спасли из лап живодёра, превращается в человека. Заручившись поддержкой родителей, Донхёку ничего не стоило познакомить с бедным, чуть не сгорающим от стыда Минхёном, ошалевшим от столь повышенного интереса к себе. На арене зрителей и зверя отделяло большое расстояние и невысокая сетка, а здесь, в труппе каждый мог подойти к нему, потрепать по голове и подать руку, и гепард почувствовал себя чудом природы и впервые ощутил, что он – что-то из ряда вон выходящее. Сухёк с директором смотрели с улыбками на то, как к гепарду подходили гимнастки, жонглёры и силачи, акробаты и танцоры, актёры и музыканты – все как один были рады увидеть такого необычного члена труппы. Но для двоих мужчин всё это было дополнительным знаком – теперь без опаски можно выводить гепарда к зрителям после выступления, чтобы те тоже прикоснулись к дикому по их мнению животному. Можно даже позвать фотографа и делить с ним прибыль пополам: теперь они точно знали, что Минхён не станет кусать зрителей или шипеть на них без причины, ведь разумное животное не будет так просто проявлять агрессию. В голове директора уже рождался план, и позже он попросит Сухёка поговорить с гепардом, как бы странно это ни звучало. Больше всех этому групповому знакомству был рад Донхёк – теперь можно было не скрываясь брать две порции в домик, а ещё лучше – есть на кухне вместе с Минхёном, пусть привыкает к своему окружению и то пусть привыкает к нему. Конечно же, теперь Минхёна официально поселили со своим хозяином и даже перенесли его звериную подстилку в домик мальчика. Нет, не мальчика – юношу, ведь вот-вот должно исполниться четырнадцать. По ночам Донхёк продолжал обнимать Минхёна, списывая всё на привычку, хотя в душе знал – чем взрослее он становился, тем приятнее становилась эта привычка. И это иногда настораживало и даже пугало его.       Это была тёплая майская ночь, оба они устали после тренировок – Минхёна учили прыгать через кольцо, – и лежали в постели, пытаясь заснуть. Гудящие ноги и боль в спине не давали гепарду окончательно заснуть, и он вертелся на месте, пытаясь занять удобное положение, чем постоянно будил Донхёка, каждый раз замечая это и извиняясь. – Прости, – проговорил он в очередной раз, замечая открытые глаза хозяина. – Я не буду больше, спи, пожалуйста. – Что-то не так? – с искренним беспокойством спросил тот, мягко проводя ладонью по светлым волосам. Когда о тебе так неподдельно заботятся, слишком тяжело говорить правду, но Минхён не хотел, чтобы его человек переживал, а потому выдавил: – Ноги немного болят от прыжков. Это пройдёт. Я с непривычки… – это было правдой: раньше он никогда не прыгал в высоту, ведь гепарды и в дикой природе не делают этого. – Давай не будем завтра так сильно напрягаться, – ответил Донхёк, снова проводя по волосам зверя и легко касаясь губ своими губами. Это был обычный жест заботы, но отчего-то оба они покраснели, словно в комнате стало слишком жарко. Донхёк чувствовал странную, но немного приятную тяжесть внизу живота: она доставляла дискомфорт и требовала каких-то действий, каких Донхёк даже не представлял себе – он встречался с подобным впервые. А взглянув в глаза Минхёну, юноша понял, что зверь чувствует то же самое. Только гепард, очевидно, знал, что это, потому что в следующий миг придвинулся ближе и сам накрыл губы Донхёка своими. «Это… Это что, поцелуй?» – подумалось Донхёку. Когда он видел, как родители делали то же самое и выглядели невероятно счастливыми. Неужели он сам выглядит сейчас точно так же? Ведь он, наверное, тоже счастлив. Следуя внутреннему порыву, Донхёк прижался сильнее, и Минхён от напора не удержался и приоткрыл рот, чем осмелевший юноша не мог не воспользоваться: он, повторяя прошлые движения самого гепарда, лизнул губы зверя, задевая нечаянно острые зубы и нёба, вырывая этим тихое мяукание из уст Минхёна. Ему и самому показалось это безумно приятным. Донхёк прикрыл глаза и снова приник к приоткрытым губам гепарда, скользя языком внутрь его рта. Минхён тоже прикрыл глаза и заурчал, посылая по телу и языку человека приятную дрожь. Забылась и боль в ногах, и бессонница – единственно верным казалось вот так касаться Донхёка и отвечать на его ласку своей. Они обняли друг друга и лежали так ещё долго, пока сон не сморил обоих, горячих, ещё больше уставших от новых ощущений, но спокойных и счастливых – всё это время им не хватало именно такого чувства, мягкого, но уверенного и тёплого.       После того раза Минхён и Донхёк провели ещё несколько таких же тёплых, полных взаимных объятий ночей, наслаждаясь мгновениями, разделёнными на двоих, но близился сезон представлений, и гепарду пришлось снова надолго принять звериную форму. Минхён теперь в полной мере воспринимал выступления как часть работы, и оба они научились отделять чувства от их обязанностей. Когда они выходили на арену, Донхёк становился юным артистом, маленьким дрессировщиком, а Минхён был просто диким животным, которое сумел приручить человек, отдающий ему приказы. Начиная с середины осени Минхёна стали выводить к зрителям после представлений. Самые маленькие бесстрашно дёргали его за уши и шерсть, но тот только аккуратно сбивал детские ручки лапами, помня, что никого нельзя ранить. Иногда взрослые давали ему вкусную еду, желая, по-видимому, похвалить зверя таким образом, и гепард благодарно съедал кусочки мяса или мясного кимпаба, положенные перед ним. За столь безрассудное поведение зверь вскоре поплатился. С окончания представления прошло больше трёх часов, и никто бы уже не нашёл виновного зрителя, давшего бедному животному несвежее, возможно, даже протухшее мясо, видимо, надеясь избавиться от испортившегося продукта и не зная, что гепарды не могут такое есть. Во время ужина Минхён сначала отказался есть, воротя от еды усатую морду, а ближе к ночи испугавшийся странного поведения зверя Донхёк обнаружил, что его нос непривычно горячий и сухой. Юноша звал его, просил проснуться, но гепард никак не реагировал, но потом вдруг резво выбежал на улицу, и его вырвало прямо посреди двора – чуть-чуть не добежал до туалетной комнаты. Сухёк, которого испугавшись позвал Донхёк, вынес вердикт – отравление. Зверя занесли обратно в домик, заставили напиться воды и накрыли соломенным одеялом, посылая за ветеринаром в Сеул. Представление, которое должно было состояться на следующий день, решили не отменять, просто убрав оттуда один номер и заменив его другим. Никто не сказал бы точно, что послужило главной причиной: болезнь гепарда, излишняя обеспокоенность Донхёка зверем или не достаточно молниеносная реакция ловивших его акробатов – в какой-то момент Донхёк просто понял, что летит вниз не туда, куда нужно, под ним нет ни Шивона, ни Юно, только стремительно приближающийся голый пол. Он даже не успел правильно сгруппироваться, потому что в этот момент думал о бедном Минхёне, ждущем его возвращения, а потом просто услышал, как что-то дважды неприятно хрустнуло. Тогда он ещё не знал, что это были кости его ног и ключицы. Кто-то спешно унёс его с арены, оставшиеся спешно завершали номер, но Донхёк ничего из этого не запомнил – он сразу же потерял сознание от боли, накрывшей хрупкое тело юноши с головой. Только-только приехал ветеринар, а они уже посылали за врачом. Сухёк не знал, почему судьба оказалась так неблагосклонна к нему. Последнее на этой неделе представление было решено перенести на следующую. Поставивший крепкие шины и давший Донхёку обезболивающее доктор с сожалением сказал отцу юноши, что тот, скорее всего, не сможет больше быть гимнастом. Слишком велика вероятность, что от будущих нагрузок кости будут ломаться снова, в тех же местах, и юноша просто не выдержит. После ухода врача мужчина вместе с супругой зашёл к сыну и обнаружил сидящего рядом с ним гепарда в человеческой форме, всё ещё бледного, но уже не такого умирающего. – Это всё из-за тебя, – прошептал вдруг мужчина, судорожно вздыхая. – Это из-за тебя мой мальчик упал!.. Ты… Ты же демоническое отродье! – шёпотом прокричал Сухёк, снимая с плеча утешающую руку жены. – Вон! – крикнул он в полный голос, но, боясь разбудить сына, добавил тише: – Убирайся. Я не хочу больше тебя видеть. Минхён, пристыженный, поникший, оскорблённый выбежал из домика хозяина, преодолевая ворота дворика и направляясь к леску, в котором они обычно гуляли с Донхёком. Зверь, так и не обратившийся в животную форму, глотал слёзы, катившиеся аккурат по тем местам, где проходили чёрные полосы на его морде. Что он сделал не так? Почему этот человек обвиняет его? Он только встал на ноги после ужасных часов, проведённых в боли и горячке, и обнаружил, что его Донхёк тоже лежит в беспамятстве, тоже обжигающе горячий и почему-то замотанный в какие-то деревяшки. Он хотел побыть рядом с ним, облегчить его страдания, но его выгнали. Почему? Минхён шёл всё дальше в лес, не боясь потеряться: его нюх всегда при нём. Но что, если Донхёк тоже не захочет видеть Минхёна, как его отец? Становилось холоднее, и гепард, сложив одежду, как учил его Донхёк, обратился в животного, чтобы мех грел его озябшее тело. Когда поднялась луна, зверь лёг прямо на землю, не умея забираться на деревья, и уснул нервным неглубоким сном, чувствуя постоянные укусы муравьёв.