Не заводить детей и собак

Необходимый спойлер-предупреждение. Нарочно в самом тексте, чтобы не было неприятных сюрпризов Между «Возвращением» и «Эпилогом» по хронологии прошло много времени, действие «Эпилога» происходит после 32 года Круга Ветра. Предупреждение: смерть главных героев и еще нескольких, исключительно от естественных причин. Они жили хорошо, в любви и согласии :), занимались тем, что им нравилось, и оставили Талигу огромное наследие. Но если вам не хочется перелистывать последнюю страницу их истории, лучше остановитесь на «Возвращении», где у героев впереди еще много счастливых лет). В конце концов, история и мир никогда не заканчиваются!)) Можно почитать «Проклятие Ворона», например, и в планах это не последний текст про хэдканонный Талиг несколько столетий спустя)). PS последняя фраза текста принадлежит ВВК и была приведена ею в интервью в ответ на вопрос о самой-самой последней фразе «Отблесков Этерны». И я вдруг поняла, что она просто идеально вписывается в уже готовый эпилог)).

Мы уходим в легенду из небытия, И за нас доживут, допоют сыновья, Кто нам высший закон, кто нам высший судья? Только честь, остальное — не важно… ©

— К вам граф… герцог Придд. Последние слова прошелестели тихо, почти неслышно, и все-таки Лионель вздрогнул, словно герцог Придд — тот, настоящий, единственный — мог встать из-под серой плиты и прийти. Клаус, наконец-то дождавшийся герцогского титула, был одного цвета с серым траурным камзолом. Что ему понадобилось тут вместо того, чтобы горевать в объятиях супруги? — Граф Савиньяк, — голос простуженно хрипит, как бы не слег; на кладбище разгулялась первая зимняя метель, надгробие мгновенно спряталось под белым покровом, ветер пробирал насквозь, — я разбирал бумаги и решил… понял, что должен отдать это вам. Толстая пачка была перевязана белой лентой, слегка пожелтевшей от времени и прикосновений. — Они лежали отдельно. Я узнал вашу руку на верхнем и решил вернуть. Лионель не сомневался, что Клаус не заглядывал дальше. Вот Питер, тот мог бы сунуть нос — при полном почтении к старшему брату. — Благодарю, — развязывать и смотреть сейчас он не будет, не будет и все. — А остальные бумаги? — Уедут в Васспард. Пока жив я и мои дети, к ним никто не притронется. При Питере, надо думать, тоже, кроме разве что самого Питера. А внуки… им, наверное, и дела не будет до старых бумаг. — Благодарю, — повторил он. Приносить соболезнования было еще более бессмысленно, чем принимать, если б кто-нибудь мог догадаться… Клаус, новый герцог Придд, ушел. Всю жизнь он спорил с братом, уважал, почитал, любил, несмотря на ссоры, — но вряд ли понимал, чего лишился вместе со всем Талигом. О себе Лионель не думал. Судить предстоит потомкам, а ему самое время привести в порядок дела. Он дождался чашки шадди и только потом развязал ленту. «Я в вас не сомневался…» Сколько же лет этим словам? Почти тридцать. Письмо, отправленное наугад, в надежде на удачу и ум молодого герцога, который должен был привезти Фридриха в трактир на развилке горных дорог. Лионель бросил письмо в камин и прикрыл глаза. Записки, пересылавшиеся между кансилльерией и домами, тон все больше деловой, слог краткий; немного подробнее те, что написаны в дорогах, но и в них только главное. За столько лет многое уже забылось или потеряло значение, но кое-что стоило помнить и сейчас. Если бы Валентин прожил подольше или хотя бы предполагал такой исход — отправил бы он их в камин, или оставил потомкам? Пачка сгорела больше чем наполовину. Письма из Гаунау… Лионель помедлил. Прощаться тогда было тяжело. Он просматривал страницы быстро, хватало обрывка фразы, чтобы вспомнить продолжение. После них не было почти ничего, после Гаунау писать было незачем. Вовремя закончился и шадди. После Гаунау изменилось многое. Кансилльерия и внутренние дела Талига пересекались часто, во дворце они виделись каждый день. По-прежнему скрываясь от чужого любопытства, теперь они не всегда ночевали в домике — нередко Валентин просто оставался здесь, у него. Лионель даже перенес кабинет в другую комнату, смежную со спальней, с потайной дверью, позволяющей укрыться от несвоевременных визитов. От некоторых они и не прятались. Он помнил, как Валентин сидел напротив — приехал поздно и устало цедил свою любимую «Змеиную кровь», отказавшись от шадди. Лионель присел на подлокотник кресла, осторожно развязал шейный платок, расстегнул пуговицы камзола, положил руку на грудь над сердцем. Валентин прижался лбом к его плечу… Едва он успел запустить пальцы в волосы, как в дверь постучали. — Ли? — Сейчас, — он показал было глазами на второй, скрытый выход, но Валентин вдруг улыбнулся и покачал головой. Эмиль запнулся на полуслове от неожиданности, но только в первый момент. А потом не один вечер под настроение они проводили в разговорах втроем, а порой господин Первый маршал не стеснялся постучать, чтобы обсудить что-нибудь с господином кансилльером напрямую… Арно, живший собственным домом, попадал в такие ситуации реже и смущался больше, но потом тоже привык. Лионель открыл глаза, возвращаясь из прошлого почти пятнадцатилетней давности. Сердце и разум одинаково не соглашались признать необратимость течения времени. Как будто Валентин уехал куда-то, хотя бы в Васспард, и скоро они снова встретятся… Странное спокойствие не подпускало горестные мысли, он смотрел на свои руки, открывающие ящик, как на чужие. Сжечь письма герцога Придда — только половина дела. Он поколебался, прежде чем вскрыть пачку, извлеченную из собственного письменного стола. Может быть, оставить, дописать в завещании, чтобы уничтожили архив? Не стоит. Он никогда не оставлял ничего на виду и не надеялся, что кто-то доделает за него. Начать с этих, чтобы нечего больше было жалеть, потом переписку со всем остальным миром. Валентин писал еще реже и еще сдержаннее. Выцветшие строчки мало говорили сердцу сами по себе, зато память разворачивала картины былого одну за другой. Год за годом, и последние — тоже времен ссылки в Гаунау. «Лионель, если бы я мог предположить, что настанет время, когда я не смогу увидеть Вас рядом, то постарался бы в должной мере оценить настоящее». Голос живой тоски в начале и витиеватое окончание, словно пишущий спохватился на середине фразы. Если бы можно было предположить… Глаза пекло от огня, дым вился, улетая вверх в трубу. Лионель снова опустил веки, вспоминая не того Валентина, герцога Придда, с которым виделся совсем недавно — высокого вельможу со строгим и властным взглядом — а невыносимо молодого, почти забытого, только-только прибывшего из Торки. Гордо поднятая голова, холод чуть тронул румянцем бледное лицо, юное и надменное; плащ, как сугроб, окутывает статную фигуру… Он почти не удивился, увидев его — совершенно такого же, как в воспоминании, разве что без заснеженного плаща. — Вы пришли за мной? — он смотрел во все глаза, боясь даже смигнуть, чтобы не спугнуть видение. Валентин улыбнулся. Даже в молодости он не двигался такими легкими, скользящими шагами. — Если это не вы… Кто бы ты ни был, уходи или прими свой настоящий облик. — Разве мы перешли на ты? — так улыбался он, должно быть, несколько раз в жизни. — Если это вы, скажите… — Я не успел попрощаться с вами здесь, — улыбка окрасилась грустью. — Не боитесь? Лионель поднялся навстречу. Выходец, призрак, кто угодно — неважно. — Попрощаться? И все? — Я подожду вас. Губы были живые, теплые, отзывчивые. Из тьмы выплыла сперва горящая свеча, потом обеспокоенное лицо Эмиля. — Ты меня слышишь? — Да. Что случилось? — Кто так жжет бумаги, — Эмиль попытался криво улыбнуться. — Должно быть, тебе стало плохо от дыма. — Наверное. Или простудился на кладбище. Который час? — Без четверти два. Ты хочешь чего-нибудь? — Пить. Не тревожься, ступай, до утра со мной ничего не случится. Обещаю. Брат, конечно, ушел спать не сразу — только когда он притворился, что заснул. *** Хоть в этот раз погода не подвела: солнце сияло ярко. Холодило, правда, еще больше, весна началась с солнца и мороза, комья земли смерзлись, как камень — видно, Савиньяка припекало хоть в Рассвете, хоть в Закате. Карл Оллар насупился, придерживая от ветра полу черного траурного плаща. Столько лет он боялся графа Савиньяка, ненавидел, завидовал, почти против воли восхищался, уважал — и не любил. Да и кто любил покойного, кроме братьев? Разве что какая-нибудь любовница, если она вообще была. Хотелось бы знать, но старый интриган ловко заметал следы. «Довольны вы, граф?» — справа от могилы лежала приготовленная плита, черный мрамор с золотыми буквами: «Савиньяк». И ничего больше, ни имени, ни титула, ни звания. Самое первое, что он помнил, было связано не с матерью, не с отцом — как его, трехлетнего, выносит на руках на церемонию Представления капитан королевской охраны: черно-белый мундир, алая перевязь, светлые волосы… И всю жизнь ему казалось, что Лионель об этом помнит и в глубине души над ним посмеивается. В детстве он боялся не регента — именно графа Савиньяка, особенно когда умер старый герцог Ноймаринен. Потом бояться перестал; не любил, но отдавал должное. А теперь еще легче будет вспоминать с уважением и, может быть, еще через несколько лет даже с благодарностью. Новый граф Савиньяк походил на привидение. Как бы не пришлось через некоторое время копать еще одну могилу: пусть лежат рядом все, кто создавал его, Карлов, Талиг. Король покосился влево, на серый мрамор. Зимние лилии на нем увяли и потемнели от мороза. Ничего, дриксенский посол по приказу своего правителя носит их покойному герцогу Придду каждую неделю — скоро принесет новые. Он хмыкнул про себя, вспомнив, как Руперт, которого тогда еще не назызвали Железным Канцлером, умчался добывать обратно власть и прихватил с собой чужую жену. Эсперадор, само собой, быстро принял бывшую баронессу Заль в лоно своей церкви и перевенчал с Фельсенбургом. Теперь с дриксенским канцлером надо обсуждать Седые Земли: крохотная эсператистская обитель не только выстояла в медвежьем углу, но выросла и ведет добычу свинца и серебра по концессии. Носятся со своим святым Олафом, а сами, протяни палец, откусят руку по локоть. Прежний кансилльер, может, и договорился бы, но… Зять Клаус, все еще в трауре, стоял вместе с Октавией и старшим сыном поодаль. Глянув на него, король снова погрузился в воспоминания. Герцог Придд был горд еще больше Савиньяка, на всех смотрел сверху вниз со своей немыслимо древней кровью. Карл порой завидовал, но не ненавидел — льстила почтительность, с которой герцог неизменно к нему обращался. А когда повзрослел достаточно, чтобы отделять почтение к лицу от почтения к положению, ненавидеть было уже глупо. Чудо, что герцог не затаил злопамятности на запрет жениться, только в шестнадцать лет и можно было потребовать такое. Отсюда он не видел надписи на надгробии, но знал ее и так: имя, титул, даты, должность. «Повелитель Волн». «Последний Повелитель», — подумалось отчего-то, хотя вот он, Клаус, стоит тут; жив и здравствует в Кэналлоа Луис Алва; жив еще и дядя Эпинэ. Он нашел глазами в толпе третьего из Приддов — Питера. Тот утешал супругу, старшую племянницу Савиньяка, Летту. Две младшие, близняшки, обнимались и вытирали глаза одним платком на двоих. Как их только не путают мужья? Октавий и Лукаш стояли рядом с женами, готовые подхватить, когда те отлепятся друг от друга. Карл в свое время не хотел давать согласия на брак младшего, но сестра уговорила и добавила резонно, что лучше талигойская графиня, чем иностранная принцесса. Арно тоже в черном, один из сыновей подал ему уроненную шляп: у юношей разница в два года, а похожи почти как близнецы, рослые, белокурые. Как много Савиньяков стало вокруг — а Савиньяка больше нет. *** Снова пришла осень, и копать пришлось две могилы сразу: Эмилю Лэкдеми, тьфу ты, Савиньяку, и принцу-консорту Ургота Валме, совсем ненадолго пережившему своего отца, «бессмертного Бертрама». Марселю пришла в голову блажь завещать, чтобы его тело упокоилось в родной земле, кортеж с гробом прибыл в последние дни последнего маршала старого, доизломного Талига. «Как нарочно», — пришла в голову глупая мысль, когда один траурный вестник явился следом за другим. Впору было вправду заподозрить, что старые соперники и приятели сговорились, почти одновременно оставив его одного. Лионелево надгробие пришлось таки-переделать, чтобы оно накрывало обоих братьев сразу. И имя приказано было высечь. И еще: «Маршалы Талига». Карл посопел, клюнул воздух крючковатым — ястребиным, как злословили — носом. Столько лет ему загораживали свет все, кто учил, вмешивался, не давал решать сгоряча… Без них света не стало больше, но вдруг оказалось пусто и холодно. Он решительно повернулся и зашагал прочь, к кладбищенским воротам, — править. Продолжать то, что начали они. *** И еще один человек скончался этой осенью в Олларии, но никто и не подумал бы хоронить его в Драконьем парке. Маркиз Салиган умирал в своем особняке, таком же грязном и дряхлом, как хозяин. Холодное осеннее солнце било в пыльные стекла. Обойдя опрокинутый стул, он добрался до окна и кое-как распахнул раму. Отдаленный колокольный звон не ко времени — откуда? Столбов дыма и людских голосов было не слышно. Наконец Салиган вспомнил о похоронах. Старческая сентиментальность выжала из глаз пару слезинок. Не было сил, чтоб добраться туда, да и зачем? Ему нечего было делать рядом с ними при жизни, нечего и теперь, но все-таки все они так или иначе, и Придды, и Савиньяки, и Валмоны, не обходились без него. Относительно чистый участок стола был завален бумагами, огрызки перьев усеивали пол. «В наш бумажный век все любят вспомнить былое и оставить след хотя бы в мемуарах, но вряд ли кто-то еще решится написать о себе и других так откровенно, как я…» Надо было еще весной уехать в Салиган. Дом там совсем ветхий, но весной, когда умер Лионель Савиньяк, еще хватило бы сил на путешествие. Теперь — нет. Боли в печени едва удавалось заглушить на время. Салиган порылся в бумагах, извлек из-под них небольшую шкатулку с темными «горошинами» и бросил одну в рот. Продавец зелья предупреждал, что оно способно разрушить тело, если употреблять его долгий срок или больше меры, но он и так всю жизнь разрушал себя. Оставалось недолго. Боли утихли. Маркиз собрал листы в неровную толстую пачку и устроился у камина. «Я знал Олларию лучше короля и коменданта, от дворца до Двора Висельников. Я жил весело и, несмотря на это, задержался на земле дольше многих моих ровесников. Я видел многое, и пару раз даже встретил действительно честных людей… … Прямых наследников у меня, к счастью, нет, а те, что есть, с нетерпением ждут моей смерти. На их месте я бы давно придушил старого мерзавца подушкой, но они боятся. Я был бы даже благодарен им. А может быть, я останусь здесь призраком вроде Валтазара, буду страстно сливаться со стенами и не дам продать дом, пока он не развалится окончательно. Все мы, славные и бесславные, честные и подлые, ляжем в разные могилы, но в одну землю, и после всех останется одинаковый прах. Кто-то хочет, чтобы его помнили. Мне все равно». — Все равно, — маркиз Салиган хотел отправить всю пачку в камин, но передумал, отложил на стол первый и последний лист, а остальное бросил в огонь. Звездочки искр тут же взметнулись вверх. — Пусть ищут, — он засмеялся, кашляя от дыма, и замер. Золотые солнечные лучи рассеивались, окутывали комнату пылью, превращая ее в старую картину. Колокола аббатств отзвонили полдень. Захрипели всегда опаздывавшие часы, стрелка дернулась, остановилась, но все-таки перескочила на следующее деление. За окном звучно шлепнулся на землю колючий каштан и раскололся, открывая блестящий плод. Во дворце в кансилльерии часы шли по-прежнему ровно — новые руки вовремя подтягивали маятник. Бронзовый Франциск поймал копьем солнечный луч и уперся острием ровно в двенадцать, безостановочно отсчитывая время. В камне остался только пепел, горький запах дыма смешивался с запахом осени; белый клочок, на котором не осталось и следа от имени, вылетел в трубу и поплыл над городом, над дворцами, площадями, аббатствами, кладбищами; покружил над могилами и полетел дальше. В городе, некогда называвшемся Кабитэлой, падали каштаны… _______________________________________________________________________________________________________________ Почти 145 тыс. слов, почти 3 года написания (с перерывами, конечно). Воды утекло много и разной, не все, кто стояли у истоков, дошли до финала - жизнь такая жизнь. В итоге оно получилось не только про Лионеля и Валентина, но реально про всех-всех: Приддов, Савиньяков, Валмонов, Олларов и других, в частности, Салина ). Слэш, джен, гет, короче, все. Как всегда после окончания, приходит очень странное чувство "что, правда все?", пустоты и непонимания, как теперь жить и про что теперь писать, и как писать. Потому что про них я общую канву знала уже три года назад, знала, что и как, и не надо было ничего изобретать, просто писать, добавляя конкретику к крупным событиям. Сюда, кажется, сложился весь фандомный и авторский опыт по ОЭ. Как в другом тексте в свое время сказалось все, что хотелось про Савиньяков, так тут - все про Талиг и около. надо по этому поводу выпить, вот, то ли с горя, то ли с радости Благодарности: моему дорогому другу Крошка Ро, по чьей заявке был написан драббл, который стал первой частью цикла )). А то бы всего этого могло и не случиться ) Не менее дорогому другу Кардиналу, который на протяжении всех этих трех лет (и до, и, надеюсь, после))) без перерыва был на связи, раскуривал, обсуждал, напоминал, подбадривал, читал, слушал вопли и так далее. Так что принимай всю эту сказку в юбилейный подарок ). Дорогому другу Джулии за со-горение по пейрингу во всех временах и эпохах ))) и за совместно проеденный им мозг )). Прекрасному человеку и другу Этель, которая своей читательской настойчивостью двинула этот состав вперед, как хороший паровоз ))))) на целую треть, если не на половину; обсуждала, читала, вдохновляла и тд. Всем дорогим и любимым читателям, которые оставляли комментарии. Написать большой текст в одиночестве - долго и трудно, ваш интерес в процессе не дал ему завянуть на корню. Спасибо вам ))). Я вас всех люблю!