i seoul u

Джинён перевернул страницу. На подоконнике тихо шипело старое радио — починке оно уже не поддавалось, было старше своего владельца раза в два (если не в три), ловило только три волны, и то с помехами. Иногда оно переставало работать вообще, и, казалось бы, пиши пропало, но после пары стуков оно снова трещало, будто ничего и не было, снова и снова цепляясь за жизнь и избегая участи оказаться на помойке. Пыльные занавески колыхались на ветру, пропуская прохладный вечерний воздух. Джинён перевернул страницу.  — Президент Мун Чжэ Ин посетил сегодня… Еле разборчивый голос диктора достигал ушей Бэ непонятным бормотанием, комком звуков, который проходил сквозь него, не оставляя ничего в памяти. Он продолжал листать дальше, пока не осталась последняя страница. Джинён громко захлопнул томик манги — резкий звук пронесся сквозь комнату, разрезая пространство и заглушая старое радио. Полминуты — и маленькая, тесная комната снова вернулась в состояние вязкого, тоскливого покоя. С легким стуком манга вернулась на свое законное место на полке — между пятым и седьмым томом, второй ряд снизу. Бэ Джинен сидел дома уже двенадцать дней. За это время он успел переставить свою коллекцию по алфавиту, по жанрам, по цветовой гамме, по рейтингу и по его собственному предпочтению, поставив свои любимые тайтлы на самых верхних полках. Остальная комната все еще оставалась в полнейшем беспорядке. Перебираясь сквозь разбросанную одежду и пустые пачки чипсов, Джинён проверил холодильник — от двух яблок, готового обеда из супермаркета с истекшим сроком годности и заплесневелых булочек давно пора было избавляться. Последнюю упаковку рамена он съел сегодня утром, а живот предательски урчал — Джинён понимал, что не дотерпит до следующего утра, и надо выйти из дома, потому что денег на пиццу или чего-то типа того ему вряд ли хватит. Он переехал в маленькую комнатку на станции Коннын два месяца назад: после разговора с родителями было решено, что переезд поможет ему развеяться, а близость к университету позволит ему настроится на подготовку к поступлению. Может, это и было так — первые пару недель, наверное. А потом пузырь его энтузиазма сдулся, и Джинёну немного хотелось сдохнуть. Иногда ему звонили родители, но в основном он говорил со своим стареньким радио. Учебники пылились на полу вместе с буклетами разных подготовительных курсов, обещавших гарантированное поступление в лучшие вузы страны — но Джинён уже знал, что это пиздёж. Ему не помогло ни два года назад, ни в прошлом году. Он обещал маме записаться на еще один в этом году, но они оба понимали, что никуда он не пойдет. Бэ выключил радио, бестактно прервав диктора на середине фразы. И сразу в комнате стало мертвенно тихо, будто тут уже давно никто не жил. Радио придавало этому месту хоть какой-то подобие живости, не давая вязкой тишине поглотить все пространство. Тишина давила Джинёна к полу, смывала последние остатки мотивации и оставляла лежать на холодном полу часами. Радио немножко его спасало — он потратил на него большую часть карманных, но ни секунды не жалел. У него словно появился друг. Идеальный друг — всегда рядом, можно включать и выключать, когда хочешь. Все его школьные друзья были либо в армии, либо уже давно поступили в университет, и, завертевшись в новой, взрослой жизни, забыли о существовании Бэ Джинёна. Кто-то иногда писал ему сообщения, но он читал и не отвечал. Он захлопнул дверь и вышел на улицу. В его части района всегда было тихо в эти часы — большой контраст с той частью, что прилегала к университету. Поэтому он и выбрал именно этот дом — тишина, спокойствие, из соседей — такие же, как он, не поступившие выпускники, днями и ночами пропадавшие в библиотеках и на курсах и возвращавшиеся домой только принять душ и поспать. Джинён шаркал резиновыми шлепанцами по асфальту, волоча свое тело в сторону ближайшего магазина. У него были сальные волосы, и, наверное, от него плохо пахло. Как хорошо, что сейчас снаружи никого не было. Он не хотел, чтобы на него смотрели, думали о нем, строили догадки о том, кто он такой. Осуждали его. Когда он провалился в первый раз, все говорили, что это нормально и он не один такой. Джинёну, на самом деле, было все равно — он не любил учиться, а злорадство, что сочилось из слов утешения его окружения, он игнорировал. Убеждая самого себя, что ему откровенно похуй, он не понял, что родителей разочаровать не сможет. И попробовал снова, ночуя в библиотеках, перебегая с одной лекции довузовской подготовки на другую и едва успевая есть. И когда он провалился второй раз, Джинён понял, что разочаровал всех. Можно сколько угодно думать, что у него иное предназначение и удача когда-нибудь ему улыбнется, но груз собственных неудач и поражений тащил его вниз, как камень на шее тащит самоубийцу ко дну моря. Никаких целей, никаких стремлений, никаких перспектив. Коннын молчаливо осуждал, а Джинён также молча слал всех нахуй. Он потерял два года своей жизни впустую. Сейчас все повторялось, но он хотя бы осознавал, что катится в самое днище, и не собирался что-либо менять. Дома его ждали только старенькое радио и коллекция манги. А еще кусок веревки, откуда-то стащенный — увы, слишком короткий, чтобы повеситься. Как-то Бэ прочитал в интернете, как это происходит и насколько это болезненно. Прочитал и передумал, решив, что пусть это произойдет как-то само. Вряд ли он когда-нибудь наберется смелости. Его предел — бить стену, а потом валяться на полу и плакать от боли в разбитых костяшках пальцев. Руки он все еще прятал в карманах. Джинён прошел мимо магазина, исчезая в полутьме пустынных переулков. Слышалось только его шарканье по холодному асфальту. Он не хотел никуда идти. Он хотел исчезнуть среди серых стен трехэтажных домов, в тихих улицах Коннына, в этой давящей тьме и вязкой тишине. Чтобы не было никакого Бэ Джинёна — неудачника и ходячего разочарования. Но он не исчезал. И всегда возвращался домой, включал радио, ложился под одеяло и чувствовал, как черная дыра внутри поглощала всё то, что еще делало его человеком, оставляя только мерзкий холод.