my sweet prince

– Стой! – Донхек не просит – он, черт возьми, умоляет. Но Минхен все равно жмет на газ. – Какого черта я вообще с тобой связался? Донхек вздыхает глубоко и как-то слишком театрально. Губы до сих пор слегка саднят от недавних поцелуев в придорожном мотеле – жутком, пустом и неуютном. Минхен гонит машину вперед по пустому шоссе так, как будто хочет разбиться насмерть – врезаться аккурат в темнеющий размытый горизонт, и чтобы звезды с ночного неба посыпались прямо на капот. На минхеновом лице в полутьме сияет непринужденная улыбка – Донхек скользит по ней взглядом и со вздохом прикрывает глаза. Физически сумасшедшая скорость практически не чувствуется – такое ощущение, как будто они все еще мягко плывут по ровной дороге, и только быстро промелькивающие за окном кроны деревьев, больше похожие на размытые пятна, напоминают Донхеку о том, что это не так. А Минхен – невероятный наглец – теперь начинает лыбиться во все тридцать два и постукивать пальцами по рулю, словно в такт какой-то незатейливой песни. – А если мы вдруг разобьемся? – Донхек смотрит на него с потрясением. – Ты об этом не думаешь? В этот же момент старенький красный пикап начинает подбрасывать на дороге, словно на чертовом батуте; Донхек вздрагивает и невольно цепляется рукой за минхеново предплечье. А Минхен – невероятный наглец – окидывает его быстрым взглядом и с улыбкой поджимает губы. – Даже если и разобьемся, – на выдохе произносит он. – Разве после нам будет не плевать?

.

flashback.

Донхек живет в пригороде, где никогда ничего не происходит. Днями истаптывает неровный асфальт потрепанными кедами, пьет холодную колу (и коллекционирует банки), фотографирует каждое новое граффити на грязных кирпичных стенах старых домов и изо дня в день заглядывает в маленькую сувенирную лавку напротив своей школы. Там работает очень молчаливый, но очень улыбчивый хен – его зовут Юта, и он приехал из Осаки, чтобы поработать летом. На вопрос о том, к чему нужна была такая долгая дорога, он из разу в раз отмалчивается, и в итоге Донхек теряет ко всей этой ситуации интерес. Они с Ютой изредка курят вместе на заднем дворике магазина – там, куда выходит дверь черного хода; впрочем, «курят» – слишком громкое слово, скорее балуются иногда дешевым табаком, скрученным в косяки (ради Донхека Юта всегда вешает на хилую и скрипящую дверь магазинчика табличку с надписью «Перерыв», даже если никакого перерыва нет и подавно). – Ты собираешься уезжать в столицу, когда окончишь школу? – спрашивает Юта во время одного из их совместных перекуров. Донхек только растерянно пожимает плечами. Он в действительности еще ни разу не успел об этом задуматься. – Бежать тебе надо отсюда, – у Юты по-прежнему до смешного странный ломанный корейский, который порой очень сильно веселит Донхека. – В городе, похожем на этот, счастливым никогда не станешь. Ведомый его словами, Донхек против собственной воли осматривается: тихий и вечно сонный уездный городишко, где всегда пахнет пылью и машинным маслом; на одну улицу – два-три жилых дома высотой, быть может, в пять-шесть этажей, вдали регулярно слышен шум поездов. Бежать отсюда? Донхек действительно ни разу не задумывался об этом. Ему нравится тишина этих старых улиц, которые видели и слышали многое, которые дышали здесь всем еще задолго до его рождения; ему нравится, что небо здесь всегда яркое и ночами безоблачное, а звезд на нем наверняка больше, чем где-либо, – Донхек отчего-то в этом уверен. Донхек живет в пригороде, где никогда ничего не происходит. Но однажды в сувенирной лавке, где работает Юта, случается перестрелка. Донхек как раз помогает раскладывать по полочкам новые открытки и проштампованные конверты – стоит, приподнявшись на носочки, возле одного из стеллажей и едва ли пылинки не сдувает с каждого глянцевого куска картона, пока Юта за старенькой кассой внимательно пересчитывает выручку за вчерашний день. Внезапно хилая дверь магазинчика распахивается настежь, и внутрь влетает незнакомый Донхеку парень – на нем армейская форма, и дышит он так тяжело, как будто только что пробежал без перерыва не меньше трех километров; он бегло осматривается, упираясь ладонями в колени, а затем останавливает взгляд на опешившем Юте, который так и застыл с несколькими помятыми купюрами в ладонях. – Только не звони в полицию, – тут же просит – нет, скорее приказывает солдат. Донхек присматривается и замечает на его форме нашивку с именем – Ли Минхен. – Я здесь уж как-то сам разберусь. Сразу после того, как он замолкает, с улицы доносится выстрел, и окно магазинчика с оглушительно громким звуком пробивает пуля; Юта с Донхеком вскрикивают одновременно, а Донхек, ко всему прочему, роняет на пол целую коробку с открытками. Минхен тяжело вздыхает и достает из-за пояса пистолет; Донхек пятится назад, но за его спиной оказывается только стеллаж с разными керамическими статуэтками, в который он упирается лопатками и так замирает. – Сукин сын! – к лавке стремительно подбегают трое незнакомцев, и в этот же момент еще одна пуля пробивает маленькую стеклянную вазу, стоящую прямо возле донхекового лица. Донхек зажмуривается и кричит громче, от испуга практически падая на корточки и закрывая уши ладонями. – Мы тебя из-под земли достанем! И как сквозь плотный слой шумов Донхек слышит все новые и новые выстрелы, звук которых смешивается с громкими ругательствами, а после недалеко от него несколько раз хлопает дверь. Когда Донхек открывает глаза, то видит перед собой только Юту, который дрожит всем телом и мнет в ладонях купюры, отрешенно смотря на кучку битого стекла на полу. – Нам нужно позвонить в полицию? – неуверенно интересуется Донхек, но Юта не отвечает. Спустя несколько секунд дверь черного хода снова распахивается, и внутрь заходит Ли Минхен – дыша еще тяжелее, чем до этого, он прячет пистолет и тыльной стороной ладони вытирает пот со лба. Затем смотрит на пробитое окно, на все ту же кучку стекла, медленно переводит взгляд на рассыпанные по полу открытки и, в конце концов, – на Донхека, растерянного и продрогшего, как после ванны с ледяной водой. – Ты в порядке? – осторожно интересуется он, и Донхеку почему-то кажется, что он хочет сделать шаг ближе, но не решается. – Тебя не задело? – Если бы он прицелился чуточку левее, пуля пробила бы мою чертову голову, – сквозь зубы цедит Донхек и как бы в подтверждение кивает в сторону осколков разбитой вазы на полу. – Я ручаюсь, он бы не попал, – Минхен качает головой. – Я знаю Тэена семь лет и за это время уже успел выучить, что он никогда не попадает в цель. «А разве целью был я?» – хочет спросить Донхек, но героическим усилием воли молчит; вместо этого только: – Мне все равно, – он поджимает губы и еще немного дрожащей рукой шарит по карманам джинсовки, надеясь обнаружить в одном из них мобильник. – Я звоню в полицию. – Нет нужды, – подает голос Юта и кивает в сторону окон. Донхек прослеживает за его взглядом и замечает полицейскую машину, подъезжающую к сувенирной лавке; там же – несколько прохожих, стоящих у витрины и рассматривающих пробитое пулей окно. – Не живется людям спокойно, – тяжело вздыхает Минхен и, окинув Донхека последним тревожным взглядом, направляется к выходу. Донхек неодобрительно прослеживает за ним и отвлекается только на слишком шумный и отчаянный вздох Юты. – Ну вот, – его голос дрожит так, словно он готов разрыдаться. – Все заново пересчитывать.

.

После произошедшего Донхек от излишней нервозности скуривает подряд сразу три сигареты, украденные из отцовского портсигара, и жалеет о том, что с утра не поддался нехорошему предчувствию и не остался дома в теплой постели. Донхек перестал посещать своего психолога еще полгода назад, решив для самого себя, что с него достаточно и все его якобы проблемы с психическим здоровьем – надуманные и не подкрепленные фактами. Сейчас Донхек понимает, что нет. После пули, пролетевшей в каких-то жалких сантиметрах от его лица, у него до сих пор до жути ощутимо и заметно дрожат руки, лицо наверняка посинело от страха, а внутри чувствуется только сильная тошнота. Нечто подобное подкосило бы даже вполне здорового человека, но на Донхека эта сцена из дешевого боевика повлияла каким-то особенно негативным образом – теперь он думает, что еще очень долгое время будет бояться слишком громких звуков и ему снова начнут каждую ночь сниться кошмары. – Произошедшее тебя напугало? – Донхек видит незаметно подошедшего Минхена и резким движением бросает сигарету куда-то себе под ноги, словно этот жест может изменить тот факт, что он ее курил. – Ну что ты, вовсе нет, – едко цедит Донхек, мимолетно пройдясь взглядом по минхеновой форме. Блекло-зеленое хаки, маленький флаг республики на каждом предплечье, дурацкая армейская шапочка, которая Минхену отчего-то очень идет. – Почему ты не на службе? – Отпросился по важному вопросу, – сухо отвечает Минхен, кусая губы и смотря куда-то за горизонт, где уже понемногу сгущаются синеватые сумерки. – Мне дали две недели. Донхек негромко присвистывает. – Наверное, случилось действительно что-то очень серьезное. – Да, – весь минхенов вид выражает жуткое нежелание говорить на эту тему. – Очень. Донхек не знает, что еще сказать, а потому опускает взгляд к своим когда-то белым (теперь темно-серым) кедам и негромко шмыгает носом, мысленно пытаясь заглушить надоедливый писк в своей голове, который никак не хочет исчезать. – Кто эти парни, которые за тобой гнались? – осторожно интересуется Донхек, украдкой смотря на Минхена. – Старые приятели, – Минхен почему-то усмехается. – Мы кое-что не поделили, так что теперь я в вечном розыске – прячусь по всяким дешевым мотелям в маленьких городках вроде этого и стараюсь походить на простого гражданского. – И именно поэтому расхаживаешь в солдатской форме? – с издевательскими нотками в голосе спрашивает Донхек. Минхен несколько минут молчаливо разглядывает себя – одергивает китель, проводит ладонями по плечам, как будто смахивая пылинки, а затем грустно улыбается, доставая из кармана штанов маленькую бумажную розу, сделанную из красной салфетки. – Вообще-то, у меня должно было быть свидание, но оно сорвалось, – с досадой отвечает Минхен, вертя розочку в руке. – Надел форму, чтобы покрасоваться, – не подумал только, что в ней меня очень легко распознать. – Чем же тут красоваться? – вновь спрашивает Донхек, еще раз проходясь по Минхену насмешливым взглядом. – Девушкам нравятся мужчины в форме, – не без самодовольства хмыкает Минхен и вдруг протягивает чуть помятую розочку Донхеку. – Возьми, пускай будет у тебя. Считай это моим извинением. Донхек колеблется несколько секунд, а затем все же протягивает дрожащую ладонь, забирая розу из минхеновой руки; их пальцы на мгновение соприкасаются, и Донхек поспешно отдергивает руку, как от огня. Затем прячет розочку в карман джинсовки и находит в себе силы на сдержанную благодарную улыбку. Минхен напоследок шутливо отдает ему честь и неспешным шагом удаляется куда-то навстречу медленно накрывающим город сумеркам. Донхеку почему-то нестерпимо сильно хочется окликнуть его, но он сдерживает себя. Уже позже, темным вечером сидя на кровати в своей тесной комнатушке и рассматривая розу из салфетки, он жалеет, что не сделал этого.

.

Впрочем, Ли Минхен оказывается одним из тех людей, которых не нужно звать и окликать – они сами удивительным образом оказываются везде, куда бы вы ни пошли; и, встретив такого человека единожды, вы всегда оказываетесь в непосредственной близости от него. Порой настолько тесной, что это даже вас возмущает. Через несколько дней после произошедшего в сувенирной лавке Донхек приезжает в старый госпиталь на окраине городка, чтобы узнать, возможно ли сейчас возобновить его регулярные походы к психологу. Он едва ли не битый час стоит возле регистратуры, почти засыпая на деревянной стойке, пока медсестра с накладными ресницами роется в каких-то папках и документах, периодически отвечая на звонки стационарного телефона, и всем своим видом дает Донхеку понять, что его простой вопрос останется без ответа. – Какие-то проблемы? – Донхек резко вздрагивает, когда Минхен чуть ли не с разбегу врезается в стойку рядом с ним и окидывает его внимательным улыбчивым взглядом. Вместо солдатской формы на нем сегодня только джинсы и рубашка, а темные волосы аккуратно уложены; Минхен-гражданский всем своим видом крайне отличается от Минхена-солдата, причем не в худшую сторону. «Вот что нравится девушкам», – думает Донхек и сам себя за такое мысленно бьет по лицу. Спустя полчаса они уже сидят за одним из столиков в маленькой кофейне напротив госпиталя, потягивая горький американо с молоком. – Зачем ты приходил в госпиталь? – украдкой нарушает повисшую неловкую тишину Минхен. – Хотел восстановить свою медицинскую карту, – Донхек совсем не хочет говорить правду. – А ты? – Да так, – Минхен, если судить по его интонации, тоже. – Заприметил там одну медсестру, хотел позвать на чашечку кофе. Но снова… Он замолкает, постукивая кончиками пальцев по столику. – Но снова?.. – хмурится Донхек. – Снова подвернулся ты, – с усмешкой заканчивает Минхен, но вновь становится серьезным и прячет ладонь под стол, как только сталкивается с недоверчивым донхековым взглядом. – Забудь. Это, наверное, просто совпадение. – Я в совпадения не верю, – как бы между прочим произносит Донхек и сам не замечает, как голос его стремительно леденеет.

.

Минхен подвозит его до дома – за довольно долгую дорогу они перекидываются лишь парой слов, и то когда Донхек видит вдалеке рыжего кота, перебегающего улицу, и испуганно просит Минхена притормозить. – Он еще десять раз туда-обратно перебежать успеет, пока мы доедем, – недовольно бормочет Минхен, но все равно чуть убавляет газу, и ярко-красный пикап плывет по пустынной улице почти неощутимо. Когда они останавливаются возле его дома, Донхек с благодарностью улыбается, но все равно не может не отпустить в минхенов адрес едкого замечания. – Ты все еще пытаешься извиниться? – спрашивает он, уже держась ладонью за дверной рычаг и развернувшись вполоборота. – За то, что случилось во вторник. – Нет, я ведь уже подарил тебе розочку, – не теряется Минхен, смотря только на дорогу и пожимая плечами. – Что тебе еще нужно? Донхек думает несколько секунд, а затем отпускает рычаг и снова разворачивается к Минхену. – Букет хочу, – требовательно и твердо изрекает он. – Из сто одной розы. – Сто одной... – Минхен начинает заливисто смеяться и прекращается это только минуты через три, когда, отдышавшись, переводит на невозмутимого Донхека потрясенный взгляд. – Погоди... Ты серьезно, что ли? Следующим утром Донхек выходит во двор, чтобы забрать свежую почту, и негромко охает, едва не спотыкаясь об огромную корзину огненно-алых роз, стоящую на крыльце. Среди них спрятана маленькая записка – «Ну что, теперь я прощен?». Розы Донхек немногим позже дарит нуне, которая от радости едва ли не прыгает до потолка, а сам закрывается в комнате и долго всматривается в написанное аккуратным почерком послание на маленькой пост-карточке; чувствует, как его чертовы щеки буквально пылают, и почти дает самому себе пощечину. Но вовремя приходит в себя и прячет улыбку, а вместе с ней – записку, кладя ее в письменный стол рядом с бумажной розочкой. «Ли Минхен сумасшедший», – без конца думает Донхек и не может перестать по-идиотски улыбаться. Он, наплевав на все, остался валяться в своей кровати и даже не пошел к Юте, которому пообещал помочь разобрать оставшийся в лавке бардак. И Донхеку действительно стыдно, но стыд этот приглушен каким-то прекрасным и одновременно ужасным чувством расслабленности, коего он не испытывал уже очень давно. Правда, Донхек все же приходит в лавку на следующий день. Юта не может злиться слишком долго – он неодобрительно поглядывает на Донхека, открывающего новые коробки с открытками, сам себе бормочет что-то вроде «Мог бы и предупредить» и в итоге лишь шумно вздыхает, как будто больше не в силах демонстративно молчать. – Этот Минхен вчера приходил, – Донхека как ледяным воздухом обдает – он резко оборачивается и вопросительно смотрит на Юту. Тот в свою очередь усмехается, упираясь ладонями в стеклянную витрину. – Спрашивал, почему тебя нет. – И что ты ответил? – осторожно интересуется Донхек. И не то чтобы для него это сильно важно, вовсе нет. Ни капельки. – Что у тебя грипп, – пожимает плечами Юта. Донхек с громким грохотом роняет тяжелую коробку на пол – так, что они оба вздрагивают. – Ты с ума сошел?! – почти кричит он. – Он же теперь вообще не придет! – Ого, – насмешливо хмыкает Юта, и Донхек начинает жалеть о своей столь резкой реакции. – Вы успели сдружиться? Донхек нервно облизывает пересохшие губы и отводит взгляд, раздумывая над тем, как бы увильнуть от предстоящего разговора, повисшего над ним темной грозовой тучей. Он всегда тяжело сходился с людьми, но Ли Минхен стал первым человеком, с которым Донхеку было до смешного легко с самого первого их разговора; Минхен показался ему точно раскрытой книгой, простой и понятной – впрочем, кто там знает, что у него на последних страницах, пока еще скрытых от донхекового взора. – Не то чтобы сдружиться... – неуверенно мямлит Донхек и в конце концов тяжело вздыхает. – Если я прямо сейчас дам тебе пятнадцать тысяч вон, ты обещаешь больше не поднимать эту тему? Юта в ответ только снисходительно улыбается. – Лучше сходи купи сигарет.