my sweet prince

В конце недели Донхеку все же удается записаться к своему психологу; правда, придя на первый за полгода сеанс, он видит в докторском кресле молодого парня в белом халате и немного несуразных круглых очках – интерна, возможно. Надпись на бейджике пестрит смутно знакомым Донхеку именем – Со Енхо, – и Донхек не сразу вспоминает, откуда же его знает. – Ли… Донхек? – Енхо смотрит на него поверх стекол очков, и выражение его лица из растерянного медленно перетекает в потрясенное – приятно, Донхек надеется. – Тот самый Ли Донхек, о котором я думаю? Донхек неторопливо опускается в кресло напротив заваленного бумагами письменного стола, внимательно всматриваясь в лицо Енхо – со временем оно немного вытянулось, по-детски пухлые щеки сменились острыми скулами, но пристальный взгляд хорошо знакомых темных глаз остался прежним. И Донхек против собственной воли окунается в воспоминания – вот рослый соседский мальчик учит его играть в бадминтон, потом они вместе рассматривают книжки с детскими сказками, и Донхек начинает постепенно осознавать вещи, от которых прежде был очень далек. В восемнадцать Енхо улетает в Чикаго – туда, где родился, – и напоследок обещает слать Донхеку открытки; поддерживать связь получается от силы первых полгода, а после Донхек и сам не успевает заметить, как резко все обрывается. А сейчас Енхо перед ним – высокий и деловитый, крепко прижимающий к себе толстую папку с какими-то документами. Рассказывает, что год назад переехал в Тэджон, а в июне вернулся сюда для летней практики в университете; затем как бы между прочим ставит в известность, что Миен – добродушная нуна, которая помогала Донхеку бороться с самим собой на протяжении последних нескольких лет, – сегодня была вынуждена взять отгул, потому что приболела ее маленькая дочь. – Если захочешь, могу замолвить за тебя словечко в Тэджонском университете, – украдкой предлагает Енхо после того, как записывает для Донхека свой новый номер телефона на маленьком листке бумаги. – Уедешь отсюда, будешь получать хорошее образование и жить в общежитии с другими студентами. Пускай дорога неблизкая, но перспектив гораздо больше. – Было бы здорово, – с робкой улыбкой пожимает плечами Донхек, хоть он и абсолютно ни в чем не уверен. Из своего пригорода Донхек совсем не хочет уезжать – он для него как небольшая и уютная зона комфорта, возможность пересечения границ которой кажется чем-то невероятным. Донхеку нравится встречать рассветы среди старых разрисованных зданий, тихих и вечно сонных улиц, нравится вдыхать соленый запах моря и пыль времени, оседающую на согретом солнцем асфальте, пока где-то вдали бесконечно шумят поезда. Юта считает, что Донхек обязан отсюда бежать, а Енхо уже собирается отправлять его первым же рейсом после окончания школы в Тэджон – и не то чтобы Донхек не чувствует благодарности, просто все это невероятно сильно на него давит, прямо-таки сжимает в ладонях виски, причиняя тем самым нестерпимую головную боль. Донхек еще хочет остаться ребенком, еще пожить в местах, где он родился и вырос, где он сотни раз падал с любимого велосипеда, сдирал в кровь коленки и локти, позволяя все новым и новым гематомам лепестками сине-фиолетовых ирисов расцветать на его золотистой коже. Но Донхек соглашается, Донхек говорит: «Окей, я буду рад», – и тем самым позволяет одобрительной улыбке показаться на прежде безэмоциональном лице Енхо. Только позже, неторопливо плетясь от госпиталя до автобусной остановки, Донхек задумывается над тем, что Со Енхо – один из немногих людей, с которыми он может быть предельно честным; и Юта тоже. Но пока что правду Донхек способен раскрыть только перед самим собой – незатейливую, сладковатую, как чай с тремя ложками сахара; в этой правде нет ничего плохого, так почему же он обязан ее ото всех скрывать?

.

troye sivan - happy little pill

Солнце за окном неторопливо касается горизонта – осторожно, едва заметно, – и вокруг розовеет густой закат, похожий на чистую воду с несколькими каплями чьей-то крови. Донхек устало валится на аккуратно застеленную кровать в своей комнате, задумчиво смотря в потолок; он сам не замечает, как проваливается в мимолетный, больше похожий на состояние легкого обморока сон. После семи вечера Донхек включает свой маленький проектор ночного неба, и ощутимо искусственные, но на вид совершенно настоящие звезды повисают над его затуманенной легкой сонливостью головой; и сейчас это уже не самый обычный потолок – бежево-желтоватый в свете закатного солнца из окна, с едва заметными пятнами и потертостями, – а его собственная иллюзорная карта созвездий и далеких галактик. Донхек так сильно хочет знать о звездах все – однажды он мог бы стать ученым-астрономом, эдаким умным и вечно серьезным дяденькой в несуразных профессорских очках. Донхек спускается к ужину, за которым недолго спорит с нуной о какой-то ерунде, смотрит вместе с отцом вечерний выпуск новостей, затем благодарит мать за приготовленные блюда и поднимается обратно к себе. Затем дожидается, когда все разбредутся по комнатам (тайком подслушивать он научился уже давно), и бесшумно выскальзывает из дома, захватив только мобильник и накинув на плечи джинсовку. Размашистым шагом Донхек за пять минут доходит до большого школьного стадиона, на котором сейчас – ни души, кроме смутно знакомого ему садовника, который в такое время всегда занимается поливом поля. Донхек осторожно проскальзывает на стадион через приоткрытые ворота и садится на траву недалеко от пустующих трибун; поднимает голову к небу, надеясь поймать взглядом хотя бы одну падающую звезду – из вечернего выпуска новостей, который он смотрел с отцом, Донхек запомнил только то, что сегодняшней ночью ожидается метеоритный дождь. Донхек долго-долго всматривается в темно-синее небесное полотно, скользит от звезды к звезде, от одной к другой маленькой и очень далекой галактике; уже и садовник уходит, завершив работу на сегодня (он снова вернется только к шести часам утра), а практически все фонари на стадионе гаснут – остаются только блеклые огоньки маленьких прожекторов чуть поодаль. Донхек успевает выкурить две несуразных самокрутки, пока думает о том, что он очень сильно хотел бы вальсировать с кем-то по этому пустому полю, истаптывать подошвами кед едва политую траву, пока высоко-высоко метеориты пунктирами расчерчивают безоблачный ночной небосвод. В это время у него звонит телефон. Номер незнакомый, а потому Донхек отвечает не сразу – хмуро всматривается в цифры на дисплее мобильника и принимает вызов лишь в ту секунду, когда ему отчего-то начинает казаться, что звонящий вот-вот сбросит. – Алло? – Донхек чувствует, что немного замерзает, и сильнее кутается в джинсовку. – Слава богам, я боялся услышать не твой голос, – Минхен облегченно вздыхает. – Ты сейчас дома? – Нет, я... я на стадионе возле своей школы, – робко мямлит в ответ Донхек, слыша отдаленный шум автомобилей из динамика – значит, Минхен тоже не дома. – Что-то случилось? И откуда у тебя мой номер?.. Минхен отчего-то негромко смеется, как будто жизнь над ним только что немного подшутила и он готов вот-вот выкрикнуть: «Какая, черт возьми, досада!»; но недолгий смех резко прерывается шумным вздохом. – От мальчика из сувенирной лавки, – спокойно отвечает он и тут же продолжает: – Представляешь, я возвращался к себе, и мой старенький пикап заглох прямо возле твоего дома – вот я и подумал зайти спросить о том, как ты себя чувствуешь. Но раз уж тебя нет… – Приходи, – обрывает его Донхек прежде, чем успевает подумать. – От дома до школы пять минут прямо по дороге. И я… мне уже намного лучше. Минхен негромко хмыкает и как будто на несколько секунд задумывается. – Ну раз ты так настаиваешь… – Донхеку почему-то кажется, что Минхен самодовольно улыбается, так что он спешит сбросить вызов. «Идиот, идиот, идиот… Ну кто тебя за язык тянул?!» Чтобы слишком много не думать о едва закончившемся разговоре и о том, что Ли Минхен вот-вот будет здесь, Донхек вновь поднимает голову к небу и принимается высматривать падающие звезды. Он замечает первую как раз тогда, когда слышит чьи-то негромкие шаги поодаль; в свежем ночном воздухе пахнет так, как будто только что прошел сильный дождь. Минхен безмолвно садится рядом (они с Донхеком почти соприкасаются предплечьями) и только легко приветственно улыбается. – Так тебе уже лучше? – интересуется украдкой. Донхек мимолетно ловит себя на мысли, что успел соскучиться по его голосу. – На самом деле не болел я никаким гриппом, какой к черту грипп в середине августа, – фыркает в ответ Донхек. – Юта-хен тот еще сказочник – придумал это, потому что я не явился ему помогать. Минхен задумчиво хмыкает – как будто мысленно делает самому себе пометку: «О, так мальчика из сувенирной лавки зовут Юта», – а затем снова расплывается в улыбке, медленно проворачивая пальцами наручные часы на левом запястье. – Так это твоя школа? – меняет тему он. Донхек безмолвно кивает. Больше всего на свете он надеется, что сейчас Минхен не начнет учить его жизни – что не будет, как Юта, рассказывать, куда и как скоро ему надо отсюда бежать, и уж тем более не будет, как Енхо, раздавать советы и цепляться за связи. – А что ты забыл поздним вечером на пустом школьном стадионе? – вместо всей этой ерунды спокойно спрашивает Минхен. – Пришел посмотреть на метеоритный дождь, – в минхеновых глазах проскальзывает удивление – мол, «Правда? Сегодня?». – А еще понял, что хочу научиться танцевать вальс. – Так кто же тебе мешает? – с усмешкой спрашивает Минхен и жестом указывает в самый центр поля. – Вперед. – И кто же меня научит? – пытаясь подражать его усмешке, интересуется Донхек. – Ты, что ли? Вместо ответа Минхен вдруг поднимается с места, сбрасывает с плеч легкую ветровку и протягивает Донхеку руку, спокойно и выжидающе глядя на него. Донхек с усмешкой отводит взгляд, но затем все же хватается за минхенову ладонь – Минхен тут же тянет его на себя, да так резко, что Донхек едва ли не валится неуклюже ему в объятия, но вовремя выпрямляется и отстраняется, чуть дрожащими руками стаскивая с себя джинсовку. – Так как я учитель, то я буду вести, – спокойно произносит Минхен, когда они уже стоят в середине поля; затем одним непринужденным движением обхватывает рукой донхекову талию и притягивает ближе к себе. Донхека пробивает мимолетной дрожью. – Самое главное – осанка и зрительный контакт. Следи за спиной и плечами и постоянно смотри только мне в глаза. Донхек чувствует себя чертовой падающей звездой, которая стремительно несется к Земле на бешеной скорости и все быстрее и быстрее сгорает дотла. Первые попытки вальсировать получаются весьма несуразными и даже смешными – когда Донхек замечает легкую улыбку на минхеновом лице, ему и самому становится тепло и радостно, пускай даже и ни черта у него не получается. – Главное – не делать слишком широкие шаги, – непоколебимым тоном наставляет Минхен. – И расслабься, черт возьми, ты слишком скованный. – Откуда ты все это знаешь? – вместо того, чтобы поддаться, спрашивает Донхек. – Моя мама была танцовщицей в юности, – с легкой улыбкой отвечает Минхен. – Она учила меня многому, потому что мне было интересно. – А твой отец? – тут же спрашивает Донхек и слишком поздно одергивает себя за бестактность. – Погиб, когда я был маленьким, – Минхен тут же перестает улыбаться, с грустью поджимая губы. – Но это он хотел, чтобы я стал солдатом, поэтому я исполнил его последнюю волю. – Кем бы ты стал, если бы не желание отца? – негромко спрашивает Донхек, крепче сжимая пальцы на минхеновом предплечье. – Учителем танцев, – Минхен тут же меняется в лице, теперь уже красуясь знакомой Донхеку игривостью. – Чтобы исправлять вот такие тяжелые случаи. Донхек, кажется, захлебывается и задыхается в бездонной темноте его глаз; Минхен сейчас совсем близко, смотрит с тенью игривой улыбки пристально-пристально, пока его ладонь покоится на донхековой талии, и Донхек чувствует, как от места прикосновения по всему его телу разливается непонятное, но слишком ощутимое настоящее тепло. Минхен одними губами произносит уже знакомое Донхеку: «Расслабься», и они пробуют снова. Неспешно кружатся по пустому полю – так, как Донхек хотел, – пока звезды с неба падают все чаще и чаще (и, наверное, где-то приземляются). В один момент Донхек замечает, что Минхен неторопливо переводит взгляд с его глаз на губы, и тут же неуклюже запутывается в собственных ногах, практически падая, – но Минхен снова подхватывает его, крепко держа ладонями за локти, и немного обеспокоенно всматривается в донхеково лицо. – Ты нарушил одно из главных правил, – спокойно изрекает Донхек, нервно кусая губы, и они оба понимают, что он имеет в виду. Минхен несколько секунд скользит взглядом по его лицу, а затем расплывается в легкой и очень обаятельной улыбке. – Каюсь.

.

– Так те ребята с пистолетами больше не достают тебя? – спрашивает Донхек, когда они сидят на пустующих трибунах; вокруг удивительно тихо – Донхек не знал прежде настолько тихих ночей. – Тэен успокоил свою шайку – кто знает, надолго ли, – цокает языком Минхен. – Наверное, не захотел связываться с полицией. В любом случае я теперь в выигрыше – главное, не светиться нигде по мере возможности. – За это я и люблю маленькие городки – в них очень легко прятаться, – тут же отвечает Донхек. – Люди здесь словно насекомые – бывают маленькими и незаметными, а бывают назойливыми, как мухи. Минхен улыбается и задумчиво смотрит вдаль; в лунной полутьме его лицо кажется особенно прекрасным. – И кем же ты считаешь себя? – спокойно интересуется он, переводя внимательный взгляд на Донхека. Донхек размышляет недолго. – Гусеницей, – минхеново лицо становится удивленным. – Пока что я самый обыкновенный, для кого-то даже, быть может, неприятный. Но однажды придет время, и у меня вырастут крылья – нужно лишь немного подождать. Донхек действительно так считает – не всем суждено рождаться прекрасными, но каждый может стать таковым со временем. В одном из огромного количества уездов близ побережья Японского моря очень редко происходит что-то особенное, кроме разве что сезонных фестивалей; здесь солнце светит ярко даже в холодные промозглые дни, а в свежем воздухе всегда пахнет соленой морской водой. Люди здесь – точно размытые точки, видимые с высоты птичьего полета, пыль под подошвами чьих-то старых изношенных ботинок; и Донхек – тоже такая точка. Ночное небо кажется прекрасным с бесконечной россыпью звезд, но рассматривать каждую из них по отдельности внезапно оказывается очень скучным занятием. – Тебе не обязательно нужны крылья, чтобы выделяться среди остальных, – после недолгих раздумий отвечает Минхен. – Но они давно у тебя есть, а ты по-прежнему считаешь себя гусеницей. – Откуда ты знаешь? – хмурится Донхек, хрустя невесть когда содранными костяшками пальцев. – Мы знакомы несколько дней – нас можно считать практически чужими. – Я просто это вижу, – спокойно пожимает плечами Минхен, но в его непоколебимом взгляде на миг проскальзывает что-то очень тоскливое. Он еще около минуты безмолвно рассматривает ярко-зеленое поле, а затем поднимается со своего места и накидывает на плечи куртку. Донхек тут же встает следом. – Пойдем? Августовские вечера становятся все холоднее – Донхек почти физически ощущает на себе скорое приближение осени, промозглой и неприветливой. Они неспешно проходят через стадион до ворот, и за весь их недолгий путь Донхеку около четырех раз почему-то невыносимо хочется взять Минхена за руку, но он пересиливает себя, пряча ладони в карманы джинсов. Как только они выходят со стадиона, Донхек тут же замечает знакомый ярко-красный пикап, припаркованный возле тротуара. – Ты… – Донхек замирает на месте и переводит растерянный взгляд на Минхена, который, сделав несколько шагов вперед и остановившись, обернулся к нему и с улыбкой поджал губы. – Предотвращая все последующие вопросы – да, моя машина в порядке, – Минхен медлит несколько секунд, пока ищет по карманам ключи. – Я просто захотел тебя увидеть. Донхек в этот момент – точно падшая звезда, на своем бесконечно долгом пути сгоревшая почти до пепла; прохладный августовский вечер вдруг становится уютным и теплым за несколько ничтожных секунд. Сейчас Донхек верит в слова Минхена о том, что его крылья давно уже выросли; и что-то неясное трепещет в грудной клетке – то ли признания, то ли желания. А Минхен открывает перед Донхеком едва слышно скрипящую дверцу своего пикапа. – Садись, подвезу. – Здесь пять минут пешком, – из какой-то внезапной и неуместной вежливости напоминает Донхек, хотя на самом деле он очень хочет продлить их встречу еще хотя бы не надолго. И ему слишком радостно от того, что Минхен его не слушает. Они неспешно плывут по практически пустынной ночной улице, и на фоне не хватает только хорошего саундтрека – какой-нибудь ранней Ланы Дель Рей, Карен Эрстед или чего угодно из обожаемого Донхеком «Beauty Behind the Madness». Минхен на прощание одаривает Донхека своей самой обаятельной улыбкой, желая ему спокойной ночи, и старенький пикап неторопливо направляется навстречу горизонту. Донхек еще несколько минут смотрит ему вслед, прежде чем зайти в дом и долго-долго по-дурацки улыбаться, прижавшись спиной к закрытой двери. Ему вдруг непреодолимо сильно хочется, чтобы Минхен остался в городке дольше, чем на две недели, – хотя бы навсегда.