my sweet prince

Через месяц мы встречаемся. Ты говоришь мне, что я выгляжу нормально; ты говоришь мне, что сделал столько правильных поступков. Ты говоришь мне, что не знаешь, что нужно сказать. Я киваю в знак согласия, и в этот момент мы вместе. Два пришельца, звонящие в дверь. Ты уходишь, вокруг тишина. Я задаю вопросы пустой комнате. «Помнишь тот кабриолет? Тот туман? Женщину средних лет с конским хвостом на боку в офисе компании по прокату машин? Те сто долларов? Как ты думал, что мы не будем помнить об этом спустя года? Но я ведь помню. Я помню». [Phil Kaye – «Camaro»; trans. by schmosby bing]

«Сейчас я пишу очередное письмо, которое ты не прочтешь, потому что я его не отправлю, потому что не считаю свои слова достаточно вразумительными и внятными, чтобы делиться ими с кем-то. Получилось слишком много “потому что”, но если это письмо все же кто-нибудь когда-нибудь прочтет, то я хочу, чтобы это сделал именно ты. И, да, тебе не показалось, я написал “очередное”, потому что (о черт, снова) до него уже было около десятка таких – я называю их неудачными попытками. В любом случае рано или поздно ты должен будешь о них узнать. Сегодня на танцах я подвернул ногу, и пока мою щиколотку обматывали эластичным бинтом, я раздумывал над тем, что было бы неплохо создать список тех вещей, которые мы еще не делали вместе, но обязательно должны сделать, когда ты вернешься. Как только я пришел домой, я сел за стол и начал медленно его заполнять. Вот некоторые пункты: 1) Поход в дорогой ресторан. 2) Купание в море прямо в одежде. 3) Совместная готовка (я всегда мечтал приготовить пасту, и пиццу тоже было бы неплохо, но на самом деле было бы круто просто испачкать друг друга мукой с ног до головы…). 4) Пикник под звездами (и чтобы ты рассказывал мне про каждое созвездие и показал Туманность Андромеды; еще хочу снова увидеть метеоритный дождь, как тогда, на стадионе). 5) Попасть под ливень в грозу и вместе спрятаться в какой-то тихой кофейне. 6) И попробовать там все виды кофе за один день. 7) И шутливо пинать друг друга ногами под столиком. 8) И целоваться. 8) Еще раз станцевать вальс. Этого пока очень мало, я знаю, но это то, чего мне хочется больше всего. Эти вещи не записаны в порядке расставленных приоритетов или прочей ереси, мы можем выполнять их как хотим, и с конца меня тоже устроит… Только бы ты вернулся скорее, чтобы мы могли начать. Я сложу этот листок пополам и спрячу в каком-то томике Кафки на книжной полке, или в моей детской энциклопедии про динозавров, или в одном из школьных учебников; в любом случае оно не потеряется – ты все равно рано или поздно прочтешь эту очередную неудачную попытку.

С любовью, Донхек».

.

– Итак, ты позвал меня на кофе потому, что у тебя ко мне важный разговор, или потому, что просто соскучился? – осторожно спрашивает Енхо, вскидывая бровь и не притрагиваясь к своему капучино, остывающему на столе. Донхек зависает на миг и пожимает плечами – «Черт, что я писал в смске?» – а потом силится легко улыбнуться и показательно сделать глоток своего кошмарно-сладкого шоколадного латте. Енхо следует его примеру и тоже пьет свой кофе, и тоже улыбается, и тоже расслабляется как-то; Донхек понимает, что все, скорее всего, пройдет не так страшно, как он себе представлял. Эта мысль как-то мгновенно снимает напряжение. Сейчас февраль – стылый, морозный, кристально-белый; чистый, как Донхеку отчего-то кажется. Месяц обновления – как внешнего, так и внутреннего; почему-то именно в середине февраля Донхек стал понемногу сбрасывать со своих плеч тяжкий груз затянувшийся депрессии – попробовал чаще выходить из дома, заводить новые знакомства. С последним как-то не заладилось, но Донхек хотя бы попытался и ничуть об этой попытке не жалеет. В целом, не изменилось почти ничего. Только с ощущением скорого приближения весны Донхек вдруг осознал, что ему мало тех изменений, которые происходят сейчас, – да, он становится улыбчивее, крепче спит, и время как будто тщательно залечивает все те глубокие открытые раны у него внутри, но. Но хочется чего-то совсем радикального, чего-то, что поможет, как бы банально это ни звучало, перелистнуть жизнь на чистый лист, позволит Донхеку капнуть на него немного чернил и подпортить с самого начала – но плевать, так будет правильно, ошибаться позволено всем. Донхек все еще влюблен, как наивный ребенок. Но сейчас эта влюбленность ощущается скорее на подсознательном уровне – по сути безосновательной тоской по вечерам, мыслями о собственном неоправданном одиночестве, минутами, когда просто хочется заплакать на ровном месте, ни от чего. Донхек не хочет излечиваться от этого, но время лечит его само; Донхек ему позволяет. – Я хотел поговорить про Тэджон, – выдает он – резко, прямо, честно. Енхо напрягается весь и даже удивляется немного, как будто совсем не ждал этого разговора. – Помнишь, как я решил, что ничего не хочу менять? И сказал тебе об этом какими-то несуразными словами – в любом случае это было достаточно грубо. Енхо кивает и усмехается зачем-то, как будто вдруг вспомнил какую-то пустяковую глупость, произошедшую совсем недавно; Донхеку от этой его усмешки даже дышать становится немного легче. Не так тяжело, как за все те последние месяцы в одиночестве, когда он вдыхал запах своей пахнущей пылью подушки и выдыхал очень медленно, прислушиваясь к самому себе в кристально-чистой нерушимой тишине, которая морозом проходилась по коже. Как остановившееся время. Как первая часть красивой сказки, заканчивающаяся на самом интересном, на обрывке фразы, на точке кипения; Донхек знает, что сутью любой истории является ее конец. Совершенно любой истории. – Я передумал, – шумным выдохом, словно раскатом грома в той самой звенящей ночной тишине. Енхо удивленно вскидывает брови, но молчит, пальцами вертя свою маленькую чашку на столе. Донхеку почему-то очень тяжело выпрямить спину именно сейчас, но он все равно это делает. – Если ты все еще можешь мне помочь, то я согласен уехать в Тэджон после окончания школы. – Я помогу тебе, – без раздумий отвечает Енхо, и на его лице на миг проскальзывает счастливая улыбка. Радуется за Донхека, как отец или старший брат; пока у Донхека внутри все болит и переворачивается и кошки на душе скребут. – Обязательно помогу.

.

«Сегодня мне снился один сон, и я подумал, что было бы неплохо рассказать тебе о нем. Мне никогда ничего не снится, так что можно считать, что произошло настоящее чудо. Итак, представь: мы стоим на пристани во время заката. Вокруг – никого, ни единой тени не видно на золотистом и согретом за день песке; ни единой, кроме наших, конечно. Солнце утопает в море, ты показываешь пальцем куда-то на горизонт и говоришь, что не помнишь, когда в последний раз закат был таким ярким. «Возможно, ты просто давно не видел закатов», – отвечаю я и почему-то смеюсь. Потом ты опускаешь руку, переводишь взгляд на меня и смотришь долго-долго, как будто вспомнить пытаешься. И начинаешь рассказывать историю про девочку, в которую влюбился в третьем классе начальной школы. Девочка была красивая, длинноволосая, с румяными щеками и потрясающей улыбкой. Вот только беда – тебя она совсем не замечала. Ты постоянно маячил перед ней, но боялся подойти и заговорить, потому что якобы думал, что она может исчезнуть, как выдумка. Она исчезла – исчезла просто так, ты никак не был к этому причастен. Ее родители решили переехать в другой город, ну или что-то в таком роде. Ты запинаешься, откашливаясь, а я продолжаю смотреть на тебя внимательно и ожидать конца истории. Но ты молчишь. Потом я напоминаю, что ты не договорил, но ты смотришь на меня восторженно, а затем с легкой усмешкой отрицательно качаешь головой: «Нет, это все. Это конец истории. Грустно, правда?». Я киваю. «Очень». Потом ты берешь меня за руку. Закат продолжает красить небо в насыщенный рыжий, а море похоже на дорогую атласную ткань – совсем не двигается, словно мертвое; и я завидую этому спокойствию. Ты держишь мою руку, да – очень долго держишь и молчишь. Я вспоминаю девочку, в которую ты был влюблен, – почему-то она всплывает в моем воображении очень отчетливо, хотя я ни разу ее не видел, – и думаю: «А что, если и мне суждено исчезнуть однажды? Я уйду, а ты так и не скажешь мне того, что там прячется в твоей голове». Я озвучиваю эту мысль, и ты улыбаешься снова. Красивая длинноволосая девочка с румяными щеками и потрясающей улыбкой. Фантом твоего прошлого. С ней ты не стоял на причале, не смотрел на спокойную морскую гладь, не держался за руки и не улыбался, глядя ей в глаза; ее действительно никогда не существовало. А я здесь. Ты смотришь на меня так, как будто вот прямо сейчас скажешь все, что однажды не сказал ей. И на этом моменте я просыпаюсь. Я бы хотел никогда не просыпаться, чтобы видеть этот сон снова и снова.

С любовью, Донхек. P.S.: это последнее письмо, которое я напишу, и его я не оставлю на полке вместе с неудачными попытками. Отправлю прямо в Тэгу – хочу, чтобы ты его прочел».

.

Полтора года спустя.

– Грустно, правда? – Юта поджимает губы, и они с Донхеком наблюдают за тем, как несколько молчаливых мужчин выносят из сувенирной лавки мебель и коробки с товаром, который хранился на складе и который Донхек приходил разбирать по выходным, чтобы расставить все по полкам. Полки теперь пустуют, небольшое тесное помещение, которое когда-то было для Донхека самым уютным местом в мире, – тоже. Внутри больше ничего нет. – Хозяин лавки решил свернуть дело, которое перестало приносить прибыль – еще бы, на кой черт людям сдались сувениры из Ульджина. Выручка появлялась только за счет того, что какие-то старушки приходили купить декор для своих гостиных. Донхек некстати вспоминает, что так и не отправил Минхену открытки, которые обещал. Удивительно, что спустя так много времени он все еще отчетливо помнит почти каждую строчку своих бесконечных (безответных) писем. И за все два года – ни весточки, ни звонка. Минхен появлялся только в его снах, а в реальности словно исчез – пропал бесследно, не оставив ни единой подсказки. Порой Донхек задумывался: «А что, если никакого Ли Минхена и не существовало вовсе? Что, если я придумал его?». – У меня самолет до Осаки завтра утром, – вновь произносит Юта, закуривая. Донхек смотрит на него с сожалением и прячет руки в карманы легкой куртки. Ульджин стремительно накрывают вечерние сумерки. – Последняя работа здесь – проследить, чтобы помещение оставили пустым, и запереть его на все замки. Юта выпускает клубы дыма в прохладный вечерний воздух и смотрит на Донхека с легкой усмешкой. Донхек тоже смотрит на него и почему-то вспоминает их первую встречу – в маленьком сквере недалеко от его школы в самый разгар июльской жары. Юта жадно и одновременно растерянно глядел по сторонам, всем своим видом давая понять, насколько он вжился в роль туриста, а Донхек рисовал его смутные черты в своем скетчбуке, сидя прямо на траве под деревом в тени. Тогда в жизни Донхека еще не было любви, а потому не было и боли. Тогда он узнал про мальчика, прилетевшего из Японии, наверняка не для того, чтобы стать торговцем в сувенирной лавке; но Донхек стал помогать ему продавать всякий хлам и открытки с фотографиями моря – неживого, картонного моря. Теперь Донхек понимает, почему он так и не отправил Минхену ни одной. – А у меня поезд до Тэджона, – Юта выдыхает – «Иронично, правда?» – и наблюдает за тем, как двое уставших полноватых мужчин выносят из лавки последний пустой стеллаж. – Вечером. Юта расплачивается с работниками, и грузовик, забитый теперь ненужными вещами, которые когда-то составляли единое целое, уезжает по указанному направлению. Юта не смотрит ему вслед – он выбрасывает на асфальт тлеющий окурок, подходит к стеклянной двери и вешает изнутри табличку, где черным по белому написано «Закрыто»; проворачивает по ключу в двух замочных скважинах и прячет связку в карман. Затем возвращается к Донхеку, который безмолвно наблюдает издалека, и улыбается своей знакомой грустной улыбкой. У Донхека внутри что-то ломается. (Наверное, воспоминания о прошлом?) Снова. Они безмолвно плетутся до остановки, садятся в практически пустующий автобус, который отвозит их по домам. На прощание Донхек обнимает Юту особенно крепко и обещает обязательно позвонить на рассвете – на рассвете, когда он уже будет в Инчхоне, ждать своего утреннего рейса до Осаки; до дома. Донхек все еще чувствует себя дома рядом с одним-единственным человеком, который так и не вернулся, хотя обещал. Стены собственной комнаты все еще напоминают Донхеку о нем.

.

«Я помню тебя таким – черт возьми, я помню. Ты улыбаешься мне своей жутко обаятельной улыбкой, кладешь руку на мою талию, и от тебя так отчетливо пахнет летом. Теплом, цветами, сигаретным дымом – так, как ты, наверное, пахнет августовское солнце. И твой китель – да, то самое блекло-зеленое хаки, – мигающее бельмо на глазу, выжженное на моей памяти до режущей боли клеймо. Ты. Я танцую вальс в пустой комнате, а потом, присев на холодный паркет, устало разминаю шею и с этой самой комнатой говорю. Спрашиваю у нее, помнит ли она все те письма, которые я написал для тебя. Она молчит, но я точно знаю, что помнит. Я ведь помню. Когда я допишу это, то обязательно сожгу – отправлю дотлевать в камине в гостиной, как последнее воспоминание о тебе, – и уйду прочь из дома, чтобы не дышать пеплом. Буду гулять по тем местам, где мы когда-то гуляли вместе, замечать те вещи, которые замечал ты и о которых говорил мне с восторженной улыбкой. Приду на причал – пустой и безлюдный, – причал, где мы вместе стояли в моем сне. Почувствую себя девочкой из твоего короткого и грустного рассказа о прошлом. Уйду – и не вернусь. Ты так и не скажешь мне ни слова из того, что на самом деле хотел сказать, – это и будет концовкой истории; они созданы, чтобы заканчиваться, помнишь?

С любовью, Донхек».

Небольшой сложенный чемодан на полу. Пыль, которую видно в ярких предвечерних лучах солнца из окна, – она витает в воздухе комнаты, оседает пеплом на полу и на полках, где среди книг хранятся (уже) старые письма. Донхек обводит комнату последним скучающим взглядом, берется ладонью за ручку чемодана и прощается с выцветшими плакатами на стенах. Во дворе дома, возле машины, за рулем которой сидит отец, собирающийся отвезти Донхека на вокзал, все такое тихое, и город как будто засыпает. Медленно садится солнце, ветер колышет кроны деревьев, и весь Ульджин дышит размеренно и мирно, как уснувший после тяжелого дня человек; простой человек. Мама крепко обнимает Донхека и утыкается лицом ему в плечо, даже не пытаясь спрятать слезы, а вот нуна старательно делает вид, что не плачет. Донхек напоследок им двоим любяще улыбается и обещает звонить каждый день. Уже когда за окнами отцовского автомобиля проносятся бесконечные, как две капли похожие друг на друга улочки, Донхек вспоминает, как еще, казалось бы, совсем недавно он всего этого не хотел. Не хотел меняться, не хотел забывать запах пыли и машинного масла – запах улиц города, где он родился и вырос; но сейчас он несется все дальше и дальше к самой окраине Ульджина, где почти пустынно и безлюдно, и единственным источником шума является маленькая станция для поездов с кое-как оборудованным вокзалом. За горизонтом догорает закат. – Ты помнишь, что я говорил тебе утром? – отец захлопывает багажник. Донхек берется за ручку чемодана и переводит дыхание. – Я сказал, что ты можешь вернуться в любой момент, когда захочешь. Твой дом – место, где тебя всегда будут ждать. Донхек кивает – «Я знаю» – и тоскливо улыбается, мысленно борясь с желанием крепко обнять отца; они ведь не прощаются, они еще не прощаются. Доходят до перрона, останавливаются у нужного вагона поезда до Тэджона; Донхек роется по карманам в поисках билетов, и бумажная розочка случайно выпадает на асфальт прямо ему под ноги. Он задерживает на ней взгляд крайне безэмоционально, даже заторможено немного, а затем поднимает и легонько оттряхивает; со временем она стала совсем помятой и даже порвалась в нескольких местах, а еще Донхек однажды пролил на нее чай. Высушил, прогладил и оставил. Прячет обратно в карман. Билеты находятся в заднем кармане джинсов, и теперь уже ничего не связывает Донхека с домом – кроме воспоминаний, конечно; он крепко обнимает отца и мысленно отмечает, что от него пахнет сигаретами – только совсем не такими, к которым Донхек успел привыкнуть. – О, чуть не забыл, – отец достает из внутреннего кармана куртки какой-то конверт, и у Донхека на миг замирает сердцебиение. – Нашел в почтовом ящике позавчера – черт знает, сколько оно шло. Написано, что для тебя. Отец едва заметно улыбается и протягивает Донхеку конверт, а тот в свою очередь забирает его дрожащими руками, смотря с недоверием и волнением. Даже когда пришло письмо из университета, в котором было написано, поступил он или нет, Донхек не боялся содержимого так сильно. Он на ватных ногах проходит в вагон и садится на свое место, краем уха вслушиваясь в женский голос из динамика на вокзале, который оповещает о том, что до отправления остается пять минут, и просит провожающих покинуть поезд. Донхек оставляет конверт на столе и даже не притрагивается к нему, словно боясь обжечься. Медленно трогается с места локомотив, стоявший у соседней платформы; поезд Донхека начинает неторопливое движение следующим. Донхек смотрит в окно, улыбается и еще раз машет на прощание отцу, который неотрывно следит за постепенно набирающим скорость поездом. Только в последние секунды, когда платформу видно отчетливо, Донхек замечает еще одного человека, стоящего на ней. Блекло-зеленое хаки, дурацкая солдатская шапочка. Все тот же сосредоточенный хмурый взгляд, устремленный куда-то вдаль – в противоположную от удаляющегося поезда сторону. На асфальте у ног – большая, набитая до отвала спортивная сумка. Донхек прижимается к холодному стеклу ладонями, утыкается в него лбом и всматривается непробиваемым ледяным взглядом – «Не верю, не верю, не верю…». Минхен медленно поворачивает голову и провожает полными тоски глазами уезжающий поезд – как будто может знать, что именно в нем сейчас томится Донхек. Как будто может знать, что Донхек все еще ждал его спустя столько времени. И таким его Донхек запоминает, таким проносит с собой сквозь недели, месяцы, года – неоправданно серьезным, но в нужные моменты самым беззаботным и радостным на свете; красивым, статным, немного загоревшим и с влюбленными глазами, напоминающими две ярких путеводных звезды. Он словно все еще тот смущенный мальчик из младшей школы, который так и не успел сказать о самом важном. Донхеку кажется, что в самый последний момент он ловит на себе его тоскливый взгляд. Поезд несется навстречу догорающему дню. Донхек убеждает себя, что все, что он увидел только что, – выдумка, мираж, фантом; но все равно упорно игнорирует слезы, стекающие по щекам до самого ворота футболки. Неаккуратно разрывает конверт, достает сложенный пополам листок и сквозь размытую пелену вчитывается в написанные строки. «Первый спустя столько времени ответ – ты имеешь полное право даже не читать дальше, но у меня хорошие новости. Я отслужил и через неделю возвращаюсь в Ульджин. Мне не разрешали писать и звонить долгое время, потому что здесь все оказалось куда строже, нежели я планировал. Я смог только связаться с мамой единожды и зачем-то спрашивал у нее о тебе, хотя точно знал, что она не имеет ни малейшего понятия, где ты и с кем. Но я возвращаюсь, а потому смогу узнать обо всем сам. Не верится, что все закончилось и теперь мы сможем остаться вместе. И я больше никуда не уеду, клянусь. Мы еще сотню раз станцуем вместе вальс, я подарю тебе сотню букетов и сотню раз поцелую – а быть может, многим больше. Если ты позволишь, конечно. Все раны заживают со временем, но иногда процесс исцеления невозможен без постороннего вмешательства. Что-то подобное сказала мне мама однажды, когда во время занятий танцами я упал и повредил ногу. Тогда я не понял смысла услышанных слов, да и не особо углубился в них, но зато понимаю теперь. Если ты доверишься мне еще раз, то мы сможем залечить раны друг друга. Пускай это будет даже обычная подвернутая нога, или – больнее – разбитое сердце. Когда поезд довезет меня до маленького пыльного городка, в котором мы с тобой впервые встретились, я обещаю, что сразу же позову тебя на свидание. У меня не было слишком много времени, чтобы что-то записывать, но представляешь, я успел составить список вещей, которые было бы круто сделать вместе. Сейчас я не раскрою ни единого пункта, но обязательно предоставлю тебе полный список, как только вернусь. Ты ждал меня так долго. И, если ты все еще ждешь, то дождись, пожалуйста.

С любовью, Минхен».