my sweet prince

«Бесформенные облака на перештопанном небесном полотне – вата на мои кровоточащие раны, самолеты – лезвия, что режут заново снова и снова; полупрозрачными полосами, пунктирами, параллельными прямыми. Я смотрю на них с высоты самого себя – этой странной и несуразной высоты, когда, кажется, выглядишь намного меньше, чем весь окружающий мир; но от этого совсем не грустно – я вспоминаю, как мне нравится смотреть на что-то снизу вверх, восхищаться и восторгаться. Хвататься пальцами за манжеты твоей рубашки, вскидывать голову так высоко, почти что к небу, и улыбаться, щурясь от солнца; это небо – искусственный свет, ультрафиолет, мажет ожогами по коже. Но потом ты целуешь – и все проходит; раны затягиваются, шрамы исчезают напрочь. И мне тоже хочется тебя поцеловать – так, чтобы наверняка; и отняло всю боль. Но потом я вспоминаю, что мои поцелуи ничего не значат». У Минхена солнце путается в опущенных ресницах – Донхек боязливо, осторожно задевает их кончиками пальцев, а после его губ едва-едва ощутимо касается нервный минхенов смешок. Донхек настороженно касается его лица, как если бы не мог видеть и изучал Минхена только лишь одними ладонями; Минхен не возражает, но в какой-то момент осторожно перехватывает его руки и отводит от себя, распахивая прежде закрытые глаза. – Время, – напоминает он. Донхеку совсем не хочется прощаться. – Пора уже ехать. У скамейки во дворе его дома стоит небольшой, но довольно увесистый чемодан; и все здесь напоминает о скором отъезде – дом какой-то тихий, безжизненный, хоть и мама Минхена все еще там, наверняка собирается покорно дожидаться его в одиночестве. Донхек присаживается на скамейку рядом с Минхеном и нащупывает его ладонь, крепче стискивая ее в своей; роняет голову на плечо, глубоко вдыхает еще пока утренний воздух, но сразу как-то тускнеет и увядает, вспоминая про время. – Давай останемся еще ненадолго, – сиплым шепотом просит он. – Мне нужно еще пару минут. Минхен не отвечает, но и не сдвигается с места. Донхек сам от себя не ожидал такого ледяного спокойствия – возможно, он всего себя истратил ночью, несколько часов прорыдав в подушку, как от фильма с грустным концом. Только почему-то было намного больнее, чем ото всех экранных смертей и наигранных слез; Минхен все еще рядом, и его ладонь в донхековой руке – осязаемая, реальная, более чем нежная, более чем теплая (почему-то) именно сейчас. Донхек знает почему. В море с самого утра сумасшедший шторм, пускай и небо безоблачное; у Донхека штормит внутри (как он сам думает, гораздо сильнее), а спокойное минхеново дыхание создает потрясающий контраст со всем происходящим, словно он совсем ничего не боится. Улыбается бодро, высоко вскинув голову, даже умудряется шутить, пока у Донхека в солнечном – чертов метеоритный дождь, выжигающий все цветущие земли. – Ладно, вставай уже, – цокает языком он, собираясь подняться, но Донхек резко тянет его на себя. – Эй, я… – Останься, – обрывает его Донхек на полуслове, льнет всем телом, сильнее жмется к плечу, утыкается носом в блекло-зеленое хаки и дышит запахом кондиционера для белья и сигарет. Минхен треплет его по волосам, словно ребенка; Донхек смеется тихо, но чувствует, как слезы текут по его щекам. – Два года – это слишком долго. – Опять ты за свое, – вздыхает Минхен и осторожно приподнимает его голову, касаясь пальцами подбородка; Донхек смотрит ему в глаза своими – заплаканными, покрасневшими до нелепости. Минхен подается вперед, дышит в донхековы губы, мягко касается их своими; Донхек затаивает дыхание, обхватывает ладонями минхенову шею, легко царапает кожу ногтями от неожиданности. Минхен отстраняется почти сразу и уже собирается что-то сказать, но Донхек снова наклоняется к нему и целует еще раз, прерывисто и смазано, словно задыхаясь. Минхен переводит дыхание, вытирает влажные губы тыльной стороной ладони и смотрит на Донхека так, как на него никто никогда не смотрел. Донхек очень хочет запомниться ему чем-то таким. Летним ветром. Ярким солнцем. Запахом моря. Быстрыми и (уже не) неловкими поцелуями. (От этого всего столько счастья, ну почему же оно не может продлиться вечно?)

.

На перроне на редкость многолюдно – так, как вообще может быть в столь малонаселенном городке. Минхен бегло и немного нервно курит в несколько коротких затяжек, выбрасывает окурок, выдыхает дым в пахнущий августом воздух и долго-долго смотрит на Донхека. Минхенов поезд прибыл давно, стоит покорно на рельсах в ожидании; до отправления, быть может, пять-семь минут, потому что они все-таки опоздали. (Они все-таки не остались там, где изначально хотели быть.) – Ты помнишь про письма? – напоследок спрашивает Минхен, хватаясь за ручку чемодана, как за спасительный круг, – сильно, крепко, до белых костяшек; словно тем самым окончательно отрезает себя от этого места. От Донхека. – Я буду ждать. Постоянно. Любых. Донхек кивает, мнет в ладонях края футболки от излишней нервозности и совсем не знает, что еще ему говорить. Единственное слово, назойливо стучащее в его голове вместе с сумасшедшим сердцем, – останься. Останься, останься, останься… Минхен крепко обнимает его напоследок – выдыхает в шею, затем снова жадно хватает воздух; словно пытается отхватить себе как можно больше мелочей. Донхеку сейчас хочется многого – хочется перестать чувствовать себя готовым вот-вот расплакаться, хочется быть сильным и счастливо улыбаться напоследок, чтобы Минхен запомнил его именно таким. Но не получается, совсем не получается. Останься. Уже когда Минхен машет ему напоследок из пыльного окна поезда, который медленно-медленно трогается с места, собираясь набрать скорость, Донхек почти готов сорваться, подбежать ближе, начать молотить неистово ладонями по стеклу, лишь бы только остановить поезд, силой забрать из него Минхена, крепко прижать к себе и не отпускать никогда-никогда. «К черту твою службу, к черту твой долг. Ты нужен мне здесь и сейчас». Но становится слишком поздно. Поезд стремительно мчится навстречу яркому солнцу, пока Донхек стоит на перроне с маленькой бумажной розочкой в руках и больше не пытается прятать слезы.

.

«Мне кажется, что это станет черновиком, но все же я попытаюсь. Я бы больше хотел строчить это письмо на какой-нибудь старой печатной машинке, но я думаю, что даже так я не буду попадать по нужным буквам; сейчас тем более: у меня дрожит рука, я испачкал всю ладонь чернилами, но все еще пытаюсь выводить каждый слог максимально ровно, чтобы ты без труда мог прочесть. Заранее прости, если я делаю что-то не так. Прошла уже ровно неделя. Я думаю, ты не звонишь мне, потому что у вас там это запрещено, ну или что-то в таком роде. В любом случае я все еще очень жду звонка и каждые полчаса проверяю телефон в надежде, пускай и услышать его могу из любого уголка своего дома. Кстати, ты ведь никогда не был у меня дома. Раньше, когда Ульджин еще знал твое улыбчивое лицо, здесь все было немного иначе. Теперь увешанные дурацкими плакатами стены помнят только тебя, отображают только тебя смазанными кадрами и неудачными полароидами, и каждый раз, когда я смотрю в потолок перед сном, то вижу на нем твое имя. Я знаю, что это все – игра моего больного воображения, но я думаю, что понемногу схожу с ума. Пожалуйста, не пугайся и не волнуйся, когда будешь это читать, – Юта рядом со мной, поэтому мне понемногу становится лучше. После школы я постоянно пропадаю в сувенирной лавке и занимаюсь всем тем, чем и летом – убираю пыль с полок, раскладываю открытки. Я бы хотел прислать тебе одну из них. Я хотел еще раньше, но считал это нелепым, потому что зачем тебе открытка из Ульджина? Это ведь твой дом. Но теперь твой дом где-то в другом месте, и это уже не выглядит чем-то бессмысленным. Я обязательно захвачу несколько открыток в следующий раз. Наверняка руки будут дрожать, и я не смогу красиво подписать с первого раза.

С любовью, Донхек».

.

Первый раз Минхен звонит, когда Донхек набирает себе ланч в школьном кафетерии. Он тогда чуть ли не роняет поднос и быстро отодвигает его в сторону, а потом и вовсе оставляет на произвол судьбы, как можно скорее стараясь выбежать на улицу. На заднем дворе школы безлюдно в такое время – Донхек садится прямо на немного влажную от утреннего дождя траву, затаивает дыхание и отвечает на звонок. Несколько секунд он просто тяжело дышит в трубку; Минхен делает то же самое. – Скажи же что-нибудь, – в конце концов не выдерживает Минхен. – Я хочу услышать твой голос. – Я… я… привет? – выдыхает Донхек, прикрывая глаза и закусывая губу; он понятия не имел, что спустя всего неделю это уже болезненно полоснет по мыслям и сознанию. – Тебе разрешили позвонить? – Да, ненадолго, – тут же отвечает Минхен, и в его голосе слышится улыбка. – Я читал твое письмо, как ты себя чувствуешь сейчас? Донхек усмехается, зарываясь в волосы дрожащими пальцами. В голове застывает один вопрос: «А как я могу себя чувствовать?». – Намного лучше, – лжет он и силится улыбнуться. Из динамика доносятся посторонние голоса, потом Минхен словно говорит что-то, прикрывая трубку ладонью, потому что Донхек слышит его совсем тихо и как будто очень далеко. – Ты… ты напишешь мне ответное письмо? – Прости, нужно идти, – раздосадовано вздыхает Минхен, пропуская мимо ушей его вопрос. В динамике снова слышится отдаленный шум, и Донхек вздыхает, понимающе кивая скорее самому себе. – Я позвоню, как только смогу, обещаю. Минхен отключается. В динамике теперь – только тишина, а у Донхека внутри – болезненное и гложущее ощущение того, что напоследок он должен был услышать что-то еще. Только после этого разговора ему действительно становится намного лучше.

.

«У меня сейчас очень сентиментальное настроение. Хочется держаться за руки, обниматься, прятаться вместе от дождя, много целоваться. И чтобы ты трогал меня, как тогда, в мотеле. Я очень хочу твоих прикосновений и не знаю, куда от этого деться. Спустя месяц стены все еще напоминают о тебе. Я смотрю на россыпь звезд на своем потолке и вспоминаю твои искрящиеся глаза, вспоминаю то, как ты на меня смотрел, когда мы с тобой танцевали. Как ты смотрел, когда подвозил меня до дома. Как ты смотрел перед тем, как впервые меня поцеловал. Я надеюсь, ты помнишь об этом так же отчетливо, потому что я помню. Это как старый черно-белый фильм, который без конца крутится в моей голове смазанными кадрами. Тытыты. Повсюду. Твой китель все еще пахнет сигаретами? Я помню этот запах – он как будто просачивался сквозь мою кожу. Знаешь, Юта говорит, что все проходит со временем, но я не думаю, что воспоминания – это то, что может так просто пройти. Почему я все еще думаю о тебе во время футбольных матчей на школьном стадионе, когда я падаю и счесываю колени до крови, подворачиваю ногу? Я вспоминаю, как путался в собственных ногах во время нашего вальса, но до последнего не боялся, потому что знал, что ты меня держишь. Сейчас меня не держит никто, но я почему-то все еще не боюсь. Почему-то мне становится плевать, даже если завтра вдруг начнется кошмарное землетрясение или цунами и меня смоет, размажет по городским дорогам и я останусь только воспоминанием – это не будет так же сильно, как то, что я ощущаю сейчас. Пожалуйста, не называй меня депрессивным. Я знаю, прошел только месяц, нужно еще долго держаться. И я обещаю, что продержусь. Миен-нуна, мой психолог, говорит, что пустые от потерь места нужно всегда заполнять чем-то новым, чтобы отвлекаться и не тосковать. Тебя я временно заменил бальными танцами – без шуток, хен, я пошел учиться танцевать. С нетерпением жду, когда ты вернешься и я покажу тебе самый отточенный вальс в твоей жизни.

Ответь, пожалуйста, поскорее. С любовью, Донхек».

.

– Либо он мудак, каких еще поискать, либо действительно занят, – Юта пожимает плечами и затягивается, с ногами забираясь на скамейку. Донхек сидит рядом и совсем не хочет курить, обнимая колени руками и раскачиваясь со стороны в сторону, как сумасшедший. – Не нервничай так, напишет еще. В октябре очень резко холодает – воздух пробирает до самых костей, режет кожу тонкими лезвиями, и Донхеку так отвратительно от того, что приходится кутаться в бесформенные свитера и теплые куртки, ступать по глубоким лужам и с каждым новым днем от немого отчаяния ждать первого снега. Это самое отвратительное время в году, особенно в Ульджине – сырость, слякоть и грязь; лучше уж безумно холодная зима, но с крупными снегопадами и окрашенными в белый деревьями, нежели сплошь одинаковый монотонный серый. – Я ему столько писем отослал, – Донхек качает головой, натягивая рукава свитера до самых кончиков пальцев. – Неужели одного меня рвут изнутри эти слова, которые я не могу сказать? Мне хочется писать ему днями и ночами, бесконечно. А он? Он не хочет? Может, он уже забыл меня? – Донхек, ты… – Ну а что?! – всплескивает руками Донхек. – Нашел себе симпатичную подружку, какую-нибудь военную медсестру – миниатюрную и хрупкую, с осиной талией. Влюбился и оставил меня в прошлом. – Ты слишком драматизируешь, – качает головой Юта. – Как ты собирался вытерпеть два года, если уже спустя месяц места себе не находишь? Он поехал служить, а не развлекаться, так что успокойся, черт тебя дери, и жди. А письма слать тебе никто не мешает – хоть всю казарму там завали своей макулатурой, главное, чтобы тебе от этого легче было. Донхек молчит, поджав губы, и долго смотрит на безэмоциональное лицо Юты, который только курит, устремив взгляд куда-то за горизонт. Холодает словно по часам; у Донхека из кармана в карман кочует бумажная розочка – с тех пор как Минхен уехал, он никогда не оставляет ее дома. «Возьми, пускай будет у тебя. Считай это моим извинением». Донхек вертит розочку в руках и улыбается с тоской, вспоминая, как два месяца назад на этом самом месте Минхен впервые с ним говорил, впервые улыбался своей до жути очаровательной улыбкой, впервые был у Донхека, и черт возьми, судьба такая странная вещь; швыряется людьми, как хочет, избивает беспощадно, и в итоге ты даже не понимаешь, выиграл ты или проиграл. Донхеку кажется, что он вот уже месяц бесконечно проигрывает. – Как танцы? – некстати спрашивает Юта, докуривая вторую за перерыв и выжидающе смотря на Донхека. – Делаешь успехи? – Меня хвалят, – тут же отвечает Донхек и силится улыбнуться. – Если бы не Минхен, я бы вообще постоянно путался в ногах и падал. И мысленно добавляет: «Я так хочу, чтобы он увидел, как я танцую теперь».