Бригантина «Мария»

«Мария» шла крутой бейдевинд левого галса. Прямые паруса на фок-мачте были убраны и уложены на реи, но бригантина летела на кливерах, стакселях, триселе и топселе, разрезая пенные гребни форштевнем с той же лёгкостью, с какой сабля режет плоть. Бушприт то взмывал к небу, то зарывался в накатившую волну, и тогда вода перехлёстывала через борт и текла к корме широкими ручейками. Над морем уже разлилось оранжево-розовое зарево рассвета — вот-вот из-за волн выглянет пламенное солнце, и на смену ночной прохладе придёт безжалостный дневной зной. От вчерашнего шторма остался только крепкий ветер да пенные буруны на вершинах волн; последние облака ушли ещё до рассвета. Богатый ли урожай удалось сжать морю в эту ночь, и не оставило ли оно что-нибудь и для своих верных бродяг? Хелмегерд нетерпеливо расхаживал по палубе, заложив большие пальцы за широкий кожаный пояс и то и дело поднимая голову вверх к хитросплетениям вант, шкотов, брасов и фалов, мелодично звенящих на ветру. Пит то вполголоса матерился где-то рядом, ни к кому конкретно не обращаясь, то принимался подбадривать отвыкших от косых парусов матросов бранью и угрозами. Хелмегерд знал, что в шторм у старпома всегда болит перебитая когда-то давно сорвавшимся гиком нога. У него самого с вечера ныли рёбра на правом боку, не давая глубоко вздохнуть. В очередной раз задрав голову, Хелмегерд замер на мгновение, присмотрелся и радостно ударил кулаком по колену. Устроившийся с подзорной трубой на салинге Синчи размахивал руками, показывая, что на правом траверзе видит судно без парусов. Матросы, тоже заметившие это, пришли в восторг: палуба тут же наполнилась криками, свистом, хохотом, лязгом оружия и топотом множества ног. Синчи сунул трубу в висящий на поясе чехол и, тонкий, лёгкий, заскользил вниз по вантам. — Право руля! Увались! Четыре румба под ветер! — заорал Хелмегерд, бросаясь к квартердеку, и согласный рёв десятка глоток откликнулся ему. — Брасопь реи! Переноси гик и гафель! Перетягивай шкоты! Выравнивай! На крутой бакштаг увались! Поднять все паруса на фоке! Разом зарычали со всех сторон матросы, тянущие тугие снасти, побежали по выблёнкам марсовые. Заскрипели бейфуты, застонали мачты, захлопали, заполоскали на ветру паруса, «Мария» глубже зарылась носом во встречную волну и накренилась на правый борт, и матросов на баке окатило с головы до ног под громкий хохот их более удачливых товарищей. Синчи ловко соскочил на палубу, дождавшись, пока схлынет волна, и легко, будто танцуя, направился к Хелмегерду, но тот всё выкрикивал команды, правя штурвалом и то и дело бросая взгляд на компас, пока, наконец, паруса не взяли ветер, и корабль, выпрямившись, не понёсся на ост-тень-норд, выжимая не меньше девяти узлов. Все, кто не был занят на снастях, полезли на квартердек послушать Синчи, и тот, окинув друзей горделивым взглядом, произнёс со своим неизменно мягким индейским выговором: — Барк хорошенько потрепало ночью, ни одной мачты не осталось, да и кренится на левый борт — того и гляди, отправится прямо к морскому дьяволу. Надеюсь только, они не вышвырнули ещё за борт весь свой груз. — А флаг? — хрипло перебил Нагель. — Флаг не разглядел? — Полезай туда сам да разглядывай, сколько влезет! — огрызнулся Синчи. Хелмегерд предупреждающе поднял руку, и Нагель, уже готовый охарактеризовать индейца самым лестным образом, только яростно затянулся трубкой. Пит поймал его взгляд и едва заметно кивнул, и Хелмегерд, хлопнув Синчи по плечу в знак благодарности, заорал: — Все по местам! Орудийный расчёт, пушки к бою готовь! Флаг без команды не поднимать! На абордаж готовьсь! Пираты бросились с квартердека в давным-давно заученном до мелочей порядке. Пит, старший над орудийным расчётом, заковылял по трапу, понося Морскую владычицу на чём свет стоит. — Подходим не таясь! — раскатисто кричал Хелмегерд. — На пушечном выстреле поднимаем флаг, и Кракен меня удави, если они тут же не испачкают штаны и не сдадутся нам со всеми потрохами! Пальнуть им по остаткам мачты, а там уже — на абордаж! Ликующий, алчущий, кровожадный вопль был ему ответом. Как дикие звери, почуявшие раненое животное, пираты скалили зубы, рычали, играли мощными мускулами под загорелой кожей, и глаза их сверкали дьявольским огнём, ноздри раздувались. Хелмегерд знал, что и сам сейчас выглядит так же. Да, они могли привести потерпевших поражение в схватке с морем людей в ужас одним своим видом, даже не поднимая «Весёлого Роджера», но его стоило поднять. Вот уже далеко впереди в рассветном мареве забрезжил силуэт разбитого бурей корабля. Скоро «Мария» будет замечена. Волны вскипали за бортом, и над релингами то и дело возносились гроздья белых брызг, ветер гудел в парусах ровно и крепко. Мало кто в этих водах мог состязаться с «Марией» в скорости. Когда стало возможно разглядеть реющий над жалкими останками судна флаг Британии, рядом с ним наверх пополз другой — флаг бедствия. Тяжёлые обломки стеньг, обрывки парусов и тросов громоздились на палубе, матросы пытались перетащить их к правому борту, чтобы выровнять крен, но вода уже понемногу переливалась через фальшборт. Не занятые на этих работах люди столпились на шканцах, пытаясь подать «Марии» какие-то знаки. Нет, в приближающемся корабле торговцы не найдут спасения. — Фла-а-аг! — протяжно закричал Хелмегерд, и Потл с Редом эхом ответили на его крик, и вот над каскадом парусов взвился, заполоскал на ветру «Весёлый Роджер». Терпящие бедствие, похоже, не сразу осознали, что́ они видят, и лишь спустя несколько мгновений вздох ужаса прокатился по заваленной хламом палубе — чтобы тут же затеряться в свирепом вое и хохоте, нёсшемся с бригантины. — Огонь! — заревел Хелмегерд, надсаживая глотку, не обращая внимания на тупой удар изнутри по рёбрам, и тяжёлое ядро пролетело над головами торговцев, снеся остатки грота. — На абордаж! Засвистели тросы, впились в беззащитное дерево якорь-кошки, и собравшиеся на русленях звериными прыжками бросились на палубу, не дожидаясь, пока затрещат столкнувшиеся корабли. В общем-то, они могли бы даже не брать с собой сабли и топоры — жалкие сухопутные черепахи, по недоразумению называвшие себя моряками, прятались, скуля, под обрывками парусов, лезли в трюмы или прыгали за борт. На барке уже вовсю кипела резня, когда Хелмегерд ступил на наклонную палубу, втягивая ноздрями запах свежей крови. Кровь стекала по мокрым доскам, капала с наточенных клинков, заливала и хищников и жертв. Именно такой жалкой смерти и заслуживали морские овцы, не сумевшие сберечь от шторма корабль и не попытавшиеся даже встать на его защиту. Он прищурил глаз, коротко размахнулся и метнул нож к правому борту, туда, где под слоем парусины двигалось что-то живое, и алая роза тут же расцвела на грязно-белом полотне. Хелмегерд брезгливо сплюнул на палубу и скомандовал своим: — Хватит! Оружие тут же опустилось, и пираты, мокрые от пота и воды, перепачканные чужой кровью, тяжело дышащие, поднялись над полем битвы. Все, кто ещё мог двигаться, попрыгали в море, за исключением спрятавшихся в трюмах. Те, затаившиеся в тёмных углах и наскрёбшие мужества в своих мелких душонках, могли быть опасны, и пираты, перед тем как спуститься, соорудили факелы из обломков рангоута и просмолённых тросов. И эта предосторожность не была лишней: едва Хелмегерд ступил на скользкий наклонный флор, оказавшись по пояс в вонючей протухшей воде, на него откуда-то сверху с криком обрушилось тяжёлое тело. Многолетний опыт, называемый некоторыми чутьём, не подвёл, и за миг до удара Хелмегерд отшатнулся в сторону, и клинок, призванный продырявить его, что твой юферс, лишь оцарапал кожу на плече, разорвав рубашку. Оба повалились в воду, но не успел Хелмегерд оттолкнуть напавшего, как того уже выдернули из отвратительной жижи чьи-то руки, и в тот же миг железная ладонь сомкнулась на его собственном оцарапанном плече и потащила вверх. Всё произошло за какие-то мгновения, и вот уже парень с собственным кинжалом в груди плавает на спине, и длинные отблески пиратских факелов, отражаясь в воде, рисуют на заросших плесенью, источенных червями стенах и потолке причудливые узоры. — Ещё кого поймаю — шкуру спущу, — прошипел Бен, хлопнув Хелмегерда по спине, и пошёл к корме, тяжело переставляя ноги в воде, и остальные разбрелись по разным сторонам, оглашая гулкий трюм руганью и проклятьями. Поймать удалось четверых, но эти уже не проявляли ни малейшего рвения подороже продать свою жизнь и были заколоты, как откормленные к празднику поросята. По пояс в затхлой воде, борясь с качкой тонущего судна, большая часть команды во главе с капитаном обследовала трюм, пока остальные обирали мертвецов на палубе. Барк вёз в Англию древесину махагони и вирджинский табак — неплохой улов. И то, и другое можно будет хорошо продать на Тортуге, этом пристанище морских бродяг, где вечно нужно чинить корабли и запасаться куревом перед долгим плаванием. А на Тортугу зайти необходимо. Пора заканчивать этот поход, и пусть команда повеселится вволю. Солнце стояло высоко в небе, когда пираты закончили погрузку ящиков с захваченного корыта на «Марию». Барк грозил в любую минуту пойти ко дну, и они работали без передышки. Тухлая вода трюма, казалось, пропитала Хелмегерда насквозь, въелась не только в одежду и волосы, но и в самые кости, и даже пот, льющий с него ручьями, не спасал. Поэтому, когда всё мало-мальски ценное перекочевало на его бригантину, а на торговом судне остались только начавшие уже пухнуть мертвецы, он с наслаждением ступил на свою палубу в последний раз и приказал держать курс на норд-вест. Едва «Мария» отошла на расстояние пушечного выстрела, как низкий тоскливый стон разнёсся над морем, и, обернувшись, пираты увидели, как на месте злополучного барка взметнулся вверх огромный водяной вихрь. — Туда ему и дорога, — усмехнулся в усы Хелмегерд и, развязав, стянул с головы выцветший чёрный платок, затем расстегнул и сложил на прогретые солнцем доски пояс, сбросил штаны и сапоги и, оставшись нагим, с удовольствием потянулся. Многие матросы разделись вслед за ним — не замарался в трюме один только Пит, руководивший погрузкой на бригантине. — Отдать якорь! — приказал Хелмегерд. — Отдохнём, ребята, а потом — на Тортугу. — Радостный гул был ему ответом. — Ред, позаботься об обеде! Отдав распоряжения, он под грохот якорной цепи в клюзе поднялся на ют, ступая по горячим, пахнущим смолой палубным доскам, взобрался на планшир, постоял минуту, покачиваясь вместе с кораблём и щурясь на солнце, а потом шагнул в пустоту, перевернулся в полёте головой вниз и под прямым углом вошёл в тёплую, плотную, солёную воду, и заработал руками, погружаясь всё глубже. Приятная боль дёрнула оцарапанное плечо. Море смоет и кровь, и грязь, и усталость. Только память не смыть.

***

Мария стала ему женой спустя неделю после выхода в море. «Акула» поймала испанский галеон с золотом в ста милях от Барбадоса. Подкравшись к нему в тумане, пираты пушечным залпом снесли весь рангоут, лишив галеон всякой возможности маневрировать, а затем пошли на абордаж. Жаркий и неравный то был бой, но команда «Акулы» вышла из него победительницей, и остатки ропота в сторону «бабы на борту» были задавлены. Мария принесла им удачу. Всё время плавания Мария пела тихими вечерами, когда все, свободные от вахты, собирались на баке, или пересказывала сюжеты прочитанных книг, развлекая матросов. Днём она упорно училась держаться на ногах в самую сильную качку, падая и снова вставая, а временами принималась фехтовать с Питом или с самим Хелмегердом. То и дело она бралась помогать юнге, мальчишке-индейцу, спасённому в прошлом году из испанского плена. Она вместе со всеми ела похлёбку из гороха и солонины, вместе со всеми пила разбавленную ромом воду и пыталась курить трубку. Красивое голубое платье ей пришлось в первый же день сменить на хлопковые штаны и старую рубашку Хелмегерда, и в этом наряде она смахивала на не возмужавшего ещё юношу. Ни вздоха, ни жалобы ни разу не слетело с её уст. Хелмегерд только диву давался, глядя на неё. Остаться наедине им удалось пару считанных раз. Каюта на «Акуле» была единственная — капитанская, и Хелмегерд уступил её Марии, перебравшись ночевать в кубрик вместе с матросами. Спалось ему, впрочем, плохо, и не из-за скромности обстановки. Волнующие мысли стаями рыб проносились в его уме, сменяясь сладкими грёзами, едва только сон касался его век. Бессчётное количество раз, ворочаясь на узкой койке, готов он был войти в дверь своей каюты, но снова и снова останавливал себя. Часто он ловил на себе долгий пристальный взгляд Марии, и в её глазах светились благодарность и нежность, и кровь тогда вскипала у него в венах. Он возглавил нападение на галеон, гонясь за которым, «Акула» и спешила сняться с якоря, и рубился неистово, как никогда в жизни. Двумя своими саблями он отправил на тот свет добрую треть вражеской команды, и пираты, глядя на него, сражались против хорошо вооружённого и храброго противника на пределе своих сил. На свою баркентину Хелмегерд вернулся, шатаясь от усталости, с ног до головы вымазанный в чужой и своей крови, промокший от пота, в изодранной одежде, но Мария не испугалась его. Она выскочила из каюты, где пряталась во время боя по его настоянию, и бросилась ему на шею, прижимаясь мягкой щекой к его щеке, заросшей грубой чёрной щетиной, и он обнял её руками, которыми только что убивал, всё ещё не в силах поверить своему счастью. До сих пор он каждый день ждал, что она, смущаясь, попросится на берег, и только теперь понял: она не лгала, когда говорила, что хочет стать пираткой. И его женой. Эту ночь Хелмегерд впервые провёл в своей каюте, и блаженна была та ночь. На рассвете, когда только сменились вахтенные, они вышли на палубу и поднялись на полубак, уселись на остывшие за ночь доски, привалившись спиной к фальшборту. Хелмегерд раскурил трубку и передал её Марии, и созвездие Креста отразилось в её сияющих глазах, и свежий северный ветер сдул ему на лицо невесомую прядь её растрёпанных волос. — Я люблю тебя, — сказал он тогда впервые в своей жизни, и Мария припала к нему, покрывая поцелуями его лицо, привыкшее к палящему солнцу и шквалистому ветру, и он прижал её к себе, задыхаясь от неведомого доселе восторга. Так они и встретили утро, обнявшись на носу летящей к югу «Акулы», под пирамидой молочно-белых парусов. Мужем и женой. По пути на юг за коноплёй решено было остановиться на маленьком безымянном острове для кренгования — баркентина уже теряла в скорости из-за обросшего ракушками и водорослями днища. Остров этот открыл сам Хелмегерд, когда ещё плавал на «Чёрной чайке» под началом старого Дибрана. С моря обнаружить его было так же трудно, как и с берега; на севере он имел удобную мелкую бухту с узким проходом меж подводными скалами, требовавшими немалого мастерства от рулевого, окружённую горами, позволяющими установить пушки для обороны. С гор тёк широкий быстрый ручей с чистейшей пресной водой, и фруктовые деревья росли на острове в изобилии. Подходящее место для того, чтобы привезти туда молодую жену. Четыре дня пираты разгружали корабль, везя золото, оружие, запасы провизии и воды, койки, кухонную утварь — словом, всё, что несла в себе «Акула» — в шлюпках на берег. Другие в это время разбивали лагерь в тени деревьев, искали черепашьи яйца и самих черепах и ловили рыбу. Мария вместе с Синчи, юнгой-индейцем, отправились собирать плоды и охотиться на птиц в глубь леса. Это был изысканный пир для привыкших к солонине и гороху людей, и вечерами Хелмегерд с помощником сквозь пальцы смотрели на возникающие то тут, то там бутылки рома и портвейна. На пятый день, когда на острове, как грибы, выросли разномастные хижины и сладковато-ореховые черепашьи яйца стали привычным завтраком, облегчённую «Акулу» положили на бок на песчаной отмели, и казалось, будто в бухте погибает выброшенное на берег морское животное. Мало радости было Хелмегерду видеть свой корабль таким, но проклятые ракушки — бич тёплых морей — не оставляли выбора пиратам, одно из главных преимуществ которых заключалось в скорости. Теперь оставалось ждать, пока днище просохнет как следует, и для команды настала вольница. Кто спал целыми днями, кто играл в карты и кости, что на борту было строго запрещено, кто рыбачил и ловил черепах, которых можно будет взять на корабль живыми и обеспечить весь экипаж свежим мясом на несколько недель. А Хелмегерд с Марией наконец остались вдвоём и наслаждались друг другом в уединённой хижине на берегу небольшого залива в восточной части острова. Эти дни стали их медовым месяцем. Они то купались в тёплых бирюзовых волнах, отдыхали на горячем песке, ели только что сорванные фрукты и зажаренную на костре рыбу, курили одну трубку на двоих и смотрели, как солнце, заходя, разливает над морем розово-оранжевую краску и как на стремительно темнеющем небе всё ярче разгораются звёзды, то вовсе не выходили из хижины целый день. Хелмегерд будто был пьян. Жгучий, невыразимый восторг захлёстывал его всякий раз, как он просыпался, ощущая её головку на своей груди, как любовался ею, заходящей в воду, маленькой, стройной и грациозной, как прикасался к её нежной гладкой коже или к шёлковым нитям волос, как приникал к ней в любовном порыве, как засыпал, сжимая её в объятиях. И каким волнением, какой лаской трепетал её голос, когда она шептала ему слова любви, как нежны были пальцы, которыми она проводила по его шрамам и татуировкам, как сладки уста, которыми она целовала его свежие раны, и как прекрасно лицо, охваченное страстью и ликованием, когда она смотрела на него… Ни разу за свои тридцать восемь лет Хелмегерд, пиратский капитан, морской разбойник, кровавый убийца, не испытывал ничего подобного и даже не предполагал, что способен на такие чувства. Он считал, что если и было в нём когда-то нечто столь тонкое и хрупкое, то давно уже огрубело под влиянием трудной, полной жестокости морской жизни, покрылось толстым слоем острых ракушек, как днище его корабля. Теперь он порой смотрел на себя будто бы со стороны и сам себе удивлялся. В последний вечер перед тем, как приступить к очистке и ремонту днища, Хелмегерд и Мария вернулись к команде — загоревшие ещё сильнее, полные сил, сияющие от счастья. Большой костёр разожгли тогда на берегу перед лагерем, и новые и новые бутылки захваченного с испанского галеона портвейна доставались из ящиков, и все нестройным хором распевали морские шэнти и портовые песенки, и шутили, подначивая друг друга, и плясали вокруг костра, как дикари, и многие улеглись спать прямо на песке под мерный шум прибоя и неумолчный стрёкот цикад. На следующий день началась трудная работа. Стоя по пояс в воде, пираты тяжёлыми каменными плитами принялись скрести бугрящееся моллюсками днище. Хелмегерд трудился вместе со всеми, запевая монотонную, унылую песню, придающую ритм движениям десятков людей, а Мария помогала коку готовить обед — вымотанные конским трудом моряки под вечер валились на берег, требуя горячей, сытной еды. Так прошла неделя, а после того, как подводная часть «Акулы» была освобождена из своих оков, настало время конопатить щели, смолить и красить доски. Эта работа уже не требовала таких физических усилий, как очистка днища, да и радость от близящегося окончания большого и важного дела поселилась в сердцах пиратов. По вечерам снова стали звучать песни и смех, и костёр горел подолгу после приготовления пищи. Мария и Хелмегерд уходили на ночь в свою уединённую хижину, упиваясь возможностью побыть вдвоём между морем и небом, без множества бодрствующих людей поблизости, как было на корабле. Эти полторы недели Хелмегерд запомнил, как самое счастливое время в своей жизни.