Бригантина «Мария»

Хелмегерд привычным жестом опрокинул в глотку очередную кружку хереса. Из его угла вся харчевня виднелась, как на ладони, но он упорно прожигал взглядом засаленную поверхность стола, лишь изредка поднимая глаза на царящее кругом веселье. На суше ему было плохо. Земля качается под ногами, пространства вокруг слишком много, слух всё время ищет скрип дерева и шум волн и не находит… Будь его воля — он бы вообще не приставал к берегу, но надо подлататься, надо дать команде отдохнуть, надо починить оружие и запастись порохом. «Марию» ждал большой бой. Тремя днями ранее Кот, вернувшийся из разведческой вылазки на Ямайку, рассказал, что в Порт-Антонио ожидают богатый торговый корабль с сукном, шелками и хлопком с английских мануфактур. Число колонистов множилось с каждым годом, и им самим, их жёнам и дочерям нужно было одеваться. Ткани из Империи здесь пользовались таким же спросом, как табак, сахар и картофель в Европе. С жутким грохотом на стол рухнул пьяный забулдыга, свалив на пол свечу и пустую кружку. Хелмегерд уже был на ногах. Смех и песни мгновенно затихли, и все головы повернулись в их сторону. Вне себя от ярости он схватил мычащего пьянчугу за волосы, отодрал от стола и с размаху впечатал лбом в стену. Тот опрокинулся на пол, как мешок с дерьмом, оставив на закопчённом дереве кровавый след. Хелмегерд с силой пнул его в спину, наступил на загоревшийся воск на полу, швырнул на стол горсть монет и широким шагом направился к выходу. К его столу бежала толстая служанка, причитая и лепеча извинения, но он уже вышел из душной полутьмы таверны, грохнув напоследок дверью так, что где-то внутри зазвенела посуда. Во влажной ночной темноте со всех сторон неслись трели цикад, а чуть поодаль равномерно плескало море, бьющееся о скалистый берег. Хелмегерд глубоко вдохнул свежий солёный воздух, и заполонивший сознание туман начал рассеиваться. Из таверны снова зазвучала музыка и хохот, в соседнем доме завизжала женщина, сверху с улицы неслась разудалая песня, а на стоявшем на причале корабле орал дурниной капитан, обнаруживший, что его команда пропила паруса на фоке. Рядом с Хелмегердом двигались неясные тени, то возникая из мрака на мгновение, то вновь погружаясь в него, они смеялись, переговаривались, шептали слова любви или выкрикивали угрозы, крались или бежали. В одной из теней он узнал Немого, своего балагура-матроса. Тот увлекал к прибрежным скалам пьяно хихикающую красотку и цветисто клялся ей в любви поочерёдно на всех известных ему языках. Хелмегерд ухмыльнулся одной половиной рта, вздохнул ещё раз и пошёл к причалу, где уже сутки стояла на рейде «Мария». Бригантина была тиха и безжизненна. Ни одного огня не горело на её борту, и паруса бессильно повисли на реях. Ничего, мысленно пообещал Хелмегерд, неосознанным движением поглаживая фок-мачту. Скоро выйдем в море. Он уселся на палубе, привалившись спиной к не успевшему ещё остыть дереву мачты, и просмолённые доски тихонько скрипнули. Кресало привычно ударилось о кремень, и на миг покинутая бригантина осветилась неровным оранжевым огнём, а через минуту из его трубки уже вырвался ручеёк сладковатого дыма. Сушёные цветы конопли, дарующие блаженство знающим их секрет. Корабль тихонько покачивался в спокойных водах залива, волны мерно плескались под бортом, и мысли потекли легко и быстро. Команда захватит торговцев на пути на Ямайку, а ткани отвезёт на юг Бразилии. Климат там суров, население велико, а Испания в последние годы чересчур бедна и ослаблена, чтобы заботиться о своих колониях. Тонкое сукно, переливающийся шёлк и добротный хлопок поселенцы оторвут с руками. А чуть южнее начинаются земли индейцев, у которых можно будет добыть конопли для сбыта здесь, на Тортуге, или в Порт-Ройале. Славный выйдет поход, да только ткани везут не дураки. Думается, экипаж будет вооружён до зубов и насторожен, как антилопа на ягуаровой тропе. Придётся готовить пушки к бою и сердца — к штурму. Опасная это будет переделка, но оно того стоит. Трусов в команде Хелмегерда нет. Он выпустил струйки дыма из носа и лёг на спину, заложив руку под голову. В потравленных снастях и безжизненных парусах путались яркие южные звёзды, и что-то внутри бригантины ровно и тихо постукивало при качке, будто билось под ним огромное сердце. Долетающие с берега звуки разудалой гулянки сразу стали тише, словно отодвинулись на самый край сознания. Ничего, повторил он про себя, скоро в море. С якоря снялись так быстро, как только смогли. На махагони, табаке и хересе с предыдущего набега команда неплохо заработала. Трюмы были забиты провизией, водой, ромом, ядрами и порохом до отказа, пушки вычищены, сабли, шпаги и ножи заточены. Хелмегерд лично проследил, чтобы у каждого, включая юнгу, было как минимум два острых клинка и один исправный пистолет. На бригантине заменили отошедшие кое-где доски обшивки, обветшалые тросы, истрепавшиеся паруса. Носовую фигуру Хелмегерд своими руками тщательно просмолил. Когда берег превратился в туманную дымку на горизонте, он впервые за долгое время вздохнул спокойно. Осталось только чешуёй обрасти, невесело усмехался он про себя, облокотившись на гакаборт и перекатывая во рту мундштук трубки. — Кэп, — прохрипел из-за спины Пит, и Хелмегерд обернулся. — А найдём мы их в открытом-то океане? Да, вопрос был не праздный. Конечно, проще было бы напасть на торговый корабль неподалёку от берега. Но кто не знает, что острова в этих водах кишат пиратами? За два дня пути до Ямайки купцы зарядят все пушки, вооружатся до зубов и перестанут выпускать из рук подзорные трубы. Единственный шанс победить их — напасть неожиданно, а это возможно только далеко в океане. Но выследить на бескрайних просторах Атлантики одинокое судно — задачка потруднее, чем найти иголку в стоге сена. Беспокойство старпома было понятно. — Найдём, Пит, — произнёс Хелмегерд твёрдо и положил руку старику на плечо. — Будь уверен. Тот шумно вздохнул в бороду и скрылся в кубрике — наверняка пошёл точить свои сабли и смазывать мушкет, как всегда перед боем. Хелмегерд вновь опёрся о гакаборт и втянул ноздрями крепкий солёный ветер. «Мария» летела на норд-ост-тень-норд, упруго трепеща парусами. Ночью, когда замолкли все, кроме вахтенных — кто в кубрике, кто, предпочитая свежесть и простор, на палубе, — Хелмегерд тихо взошёл на полубак и опустился на колени. Матросы не окликнули его. Он прикрыл веки, и рука его скользнула под бушприт. Пальцы ощутили влажные деревянные завитки, переползли ниже, на высокий лоб, на вечно открытые глаза, тонкие губы зашевелились, неслышно шепча что-то. И показалось на миг — не просмолённое дерево под ладонью, а тёплая гладкая кожа, шёлковые нити волос… Хелмегерд открыл глаза и тяжело поднялся на ноги, ухватившись за фальшборт, и остался стоять, железным усилием воли успокаивая разошедшееся сердце, сбившееся дыхание, дрожь в руках. Пот градом катился из-под платка, стекал по лицу и по шее, холодил тело под свободной рубашкой. Хорошо, что Пит его сейчас не видит. Это ничего, это пройдёт. Главное — он услышал ответ. Они найдут корабль. Корабль нашли на одиннадцатый день. Четверо матросов торчали на бом-салингах обеих мачт днями и ночами, не отнимая от глаз подзорной трубы, а все остальные, сгорая от нетерпения, едва могли выполнять свою обычную работу. В этот раз первым увидел цель Кот. Едва на палубу под грот-мачтой упала ложка — условленный знак, — находящиеся ближе всех пираты вскочили на ноги и уставились вверх, крича остальным, те передали следующим, и через несколько мгновений уже весь экипаж, вопя на разные голоса, во все глаза глядел на радостно размахивающего руками, повисшего на рейке головой вниз Кота. Он получит лишнюю долю добычи при делёжке — как и всякий, кто отличится в этом бою. — По местам! — заорал Хелмегерд, ощущая нутряной, звериный трепет в животе, словно пума, готовящаяся к прыжку. — Пит, к бою! Руль под ветер! Пошёл поворот! До бакштага увались! Тяни шкоты! Кливера переложи! Одерживай! Быстрее, быстрее! На другом конце палубы Пит хрипло командовал артиллерией. И пушки, и пушкари давно были наготове — как отлаженный, смазанный механизм, который оставалось только толкнуть, чтобы завертелись одна за другой шестерёнки. Всё на бригантине пришло в движение, со всех сторон послышались стоны людей, тянущих тросы на пределе своих сил. Заскрипели деревянные крепления на мачтах, захлопали паруса, завыл в непрерывно двигающихся снастях ветер. «Мария» повернула так стремительно, что менее опытные матросы, пожалуй, попадали бы за борт, и, поймав свежий зюйд-вест, полетела на торговый корабль полный бакштаг. Успех теперь зависел от скорости и слаженности действий команды. — Заходи в нос! — кричал на квартердеке Хелмегерд. — Готовьсь на абордаж со штирборта! Пушки на баке к бою! Целить в рангоут! Уже возможно стало разглядеть людей на фрегате и его название — «Иоанн Креститель». Да, они не были готовы к нападению. Матросы и офицеры метались по палубе, словно испуганные муравьи, поспешно пытаясь подготовить орудия к бою, а команду — к отражению абордажа, и всё-таки судно не спешило спускать флаг и не пыталось удрать. Что ж, тем хуже для него. Пленных Хелмегерд предпочитал не брать, и противников, не сдавшихся сразу, не миловал. Потому его и звали порой «капитан Хелл». Пока сближались корабли, на фрегате сумели вернуть дисциплину, и все силы были брошены на артиллерию. Хелмегерд с досадой топнул ногой и проворно полез по вантам на грот-марс, удостоверившись, что шпага, кинжал и оба пистолета хорошо закреплены. Вслед за ним, повинуясь приказу, побежали вверх и матросы. Быстрота и юркость не спасёт «Марию», если принять сражение на пушках — против такого зубастого противника она не выстоит. Значит, абордаж. Приближаясь к «Иоанну» спереди, бригантина выстрелила из трёх носовых орудий, подломив огромную фок-мачту, тут же покачнувшуюся и повисшую на вантах, и проделав внушительную дыру в обшивке. Третье ядро упало куда-то на шкафут и, судя по донёсшимся оттуда крикам, не промахнулось. Хелмегерд приказал обойти фрегат слева, и это дало пиратам малое преимущество — абордажа ждали справа. Загремели пистолетные выстрелы, корабли окутались дымом, и тут же, со свистом рассекая воздух, полетели вверх и вправо кошки. Одни путались в такелаже, другие, не долетев, с плеском падали в воду, третьи были встречены вражескими саблями, но оставшихся хватило, чтобы сгрести «Иоанна» когтистой лапой. Едва стремительно приближающаяся к фрегату бригантина накренилась в достаточной мере, Хелмегерд прыгнул с марса на чужую палубу с пронзительным боевым кличем. Он упал, сжавшись в комок, в самую гущу матросов, как ястреб, нападающий на опоссума. Сверкнули клинки, призванные пригвоздить его к палубе, но там, где железо косо врубилось в дерево, его уже не было. Откатившись к борту, Хелмегерд стремительно вскочил на ноги, держа в правой руке шпагу, а в левой — кинжал, которые тут же пустил в дело. Первых кинувшихся к нему он отбросил размашистым ударом шпаги, создавая ею вокруг себя что-то вроде запретной черты, переступивший которую тут же лишился бы жизни. Боковым зрением он видел, как падают с мачт его корабля новые и новые пираты, как другие лезут через борт, зажав сабли в зубах, как мелькают над палубой клинки, как катятся по ней сцепившиеся противники. Вопли, исполненные ярости и боли, звериный рык, свист железа в воздухе, удары человеческих тел о дерево заполнили слух, запахи крови и страха бросились в голову. Бой, жаркий бой закипел на «Иоанне»! Хелмегерд страшно, отрывисто расхохотался и пошёл вдоль по палубе, отбивая лёгким кинжалом нацеленные в него удары, рубя во все стороны тяжёлой шпагой. Чей-то клинок разодрал ему щёку — метили в глаз. Другой удар пришёлся по левой руке, и кинжал заскользил в пальцах. Но Хелмегерд отдавал долги на месте, и купцы, обливаясь кровью, падали на свой корабль, чтобы больше не подняться. Светлоголовый безусый парень бросился на него слева, взмахнул шпагой, целясь в грудь, но, когда Хелмегерд принял клинок своим кинжалом, вдруг резко рубанул вниз, и рукоять кинжала не удержалась в скользкой от крови руке. Не прерывая движения, парень направил шпагу понизу, по ногам, но Хелмегерд взвился в воздух и в прыжке ударил соперника обеими ногами в живот, и тот, корчась, повалился у мачты. Приземляясь, он почувствовал какое-то движение у себя за спиной, и, поворачиваясь, выбросил вперёд шпагу, которая тут же косо вошла в чужую плоть. Хелмегерд выдернул её из медленно падающего тела, занёс руку для очередного удара и обнаружил, что бить больше некого. Бой был окончен. Вокруг тяжело дышали его люди, на юте было пусто, на баке пираты добивали последнюю горстку купцов. Он повёл глазами, ещё не веря, что всё завершилось, ещё опьянённый битвой, и будто споткнулся, увидев среди покалеченных тел Буру. Он лежал на спине, и его коричневая кожа стала красной от крови, всё ещё льющейся из глубоких ран, и даже смерть не стёрла с его лица удалого оскала белых зубов. Его ноги приминал чужой мёртвый матрос, а на сжатой в пальцах сабле ещё дышал, выпуская красные пузыри, богато одетый купец. Буру был отличным воином и славным пиратом, но здесь, на «Иоанне», один против многих, не превозмог. Опустив шпагу, Хелмегерд пошёл к носу, туда, где звуки догорающей битвы сменились странным молчанием. По пути он нашёл и поднял свой окровавленный кинжал. Пот заливал глаза, мешая смотреть, и он сорвал с головы платок и вытер лицо. — Хел, — бросился к нему по трапу Стеньга, но он уже увидел. Кот лежал на коленях у плачущего Бена, и его грудь была разворочена страшным ударом, а на лице по-прежнему лихо топорщились знаменитые кошачьи усы. Не будет он больше распевать по утрам на вахте свои матерные песни, не разведает все слухи в чужом порту, не промотает на берегу свою лишнюю долю добычи.

***

Таверна гудела, как растревоженный улей. Топот ног пляшущих заглушал пиликанье музыкантов, и сидящим рядом, чтобы услышать друг друга, приходилось орать в самые уши. Вытянутой руки не было видно из-за наполнивших низкое помещение клубов дыма. Возвратившаяся на берег команда «Акулы» праздновала успешную вылазку. Мария резалась с пиратами в карты с таким азартом, будто на кону стояла по меньшей мере средних размеров колония. Накануне она всё спрашивала у Хелмегерда, что ей делать со своей кучей золота. Он, посмеиваясь в усы, посоветовал часть спустить на модную одежду и украшения, часть — на инкрустацию эфеса добытой ею в бою лёгкой шпаги, с которой она не расставалась, а остаток пропить и промотать, и она решила перейти сразу к заключительному пункту плана. Понятно было, что она за всю свою жизнь ещё не держала в руках и сотой доли того богатства, которое обрушилось на неё теперь. Когда она трижды оцарапала клинком Хелмегерда в учебном бою, он, скрепя сердце, позволил ей принимать участие в набегах. Разумеется, он при этом держался в шаге от неё, готовый в любой момент вмешаться, но два своих боя она выдержала с блеском. Правда, после первого из них ночью он проснулся из-за тихих всхлипываний рядом. — Если бы моя бедная матушка увидела меня и узнала, что я убиваю и граблю людей, — плакала в его объятьях Мария, превратившаяся из безрассудной пиратки в испуганную девчонку. — А ведь теперь мне прямая дорога в ад? Хелмегерд не знал, что ей ответить, поэтому достал из своего рундука запылённую бутылку сладкого португальского вина, открыл и сунул ей в руки. Его самого подобные вопросы никогда не терзали. Его мать была счастлива, что на присылаемые старшим сыном деньги можно досыта есть самой и кормить младших детей, грозивших умереть с голоду после смерти отца. И если есть ад, был уверен Хелмегерд, то здесь, на земле, а не в загробном мире. Например, когда попадаешь в штиль в океане и призываешь шторм чёрными потрескавшимися губами, лёжа на раскалённой палубе в окружении распухших трупов своих друзей. Это всё он и выложил Марии, потому что она, несмотря на вино и его трубку, настырно требовала ответа. — Но матушка так пугала нас с братьями адом, — всхлипывала она ему в плечо, — и святой отец в храме, куда она водила нас… — Здесь нет святого отца, — говорил он, гладя её по спутанным локонам, — и мать тебя не видит. Здесь есть дорогое вино, высокосортный табак, золотые слитки и твои собственные умелые руки, позволяющие тебе отнять всё это у тех, кто слабее. Ведь ты настоящая пиратка, тебе нравится рубить и резать, как и всем нам, это видно. Что будет после смерти — никто не знает наверняка, а здесь и сейчас можно жить богато и весело, а можно — бедно и плохо, и мало кому удаётся первое, но все к этому стремятся разными путями. А нам с тобой это удалось. Она напилась в ту ночь так, что весь день не вставала с постели, но слова Хелмегерда успокоили её, и больше она не заговаривала об аде, даже после того, как в следующем бою прикончила беспомощного матроса, прижатого к палубе упавшей мачтой. Она не на шутку удивилась, когда накануне прибытия в порт поняла, что ей положена доля добычи, которую Хелмегерд с Питом ей и отмерили. И вот теперь без сожаления спускала своё золото в карты. На её тонкой загорелой руке сверкал перстень с крупным сапфиром, а длинную шею украшала нитка розового жемчуга — запоздалые свадебные подарки. Хелмегерд любовался ею исподтишка. Тем вечером они без конца пили, пели, играли и плясали, а ночью, сжимая Марию в объятиях на мягкой постели под надёжной крышей — впервые за полтора месяца, — он спросил: — Ну что, не тоскуешь по дому? Она вздрогнула и крепче прижалась к нему, будто ища защиты. Её голос прозвучал из-под лёгкого одеяла еле слышно: — Я каждый день благодарю судьбу, что уехала с Барбадоса. — Почему? — спросил Хелмегерд спокойно, но тяжёлая кровь уже бросилась ему в голову. Вспомнилась сразу их первая встреча, и нотки отчаяния, которые послышались ему тогда в её смехе и которым он не придал значения, и поразивший его пыл, с которым она умоляла взять её на корабль… — Потому что после смерти матушки мой отец… — прерывисто выдохнула она ещё тише, уткнувшись лбом ему в грудь, — когда братьев не было дома… напивался и… меня… я думала сначала, как в детстве… он… Хелмегерд закрыл ей рот рукой, до боли сжав кулак второй, чтобы подавить яростную дрожь, и притиснул её, сухо всхлипывающую, к себе, и откуда-то из глубин памяти выплыло, как ребёнком качал он плачущего малыша-брата, дожидаясь матери, и кольцо рук само двинулось, как тогда — утешить, убаюкать… А в голове бешено и холодно стучало: Кольер, мелкий торговец из старого района Сент-Филипа, Кольер, Кольер. В следующем походе надо зайти на Барбадос. Зажился ты на свете, Кольер. Наутро Мария была весела и оживлена, как обычно, и они втроём со старпомом пошли договариваться о продаже награбленного в лавках и трактирах — ей всё это было внове, и она выглядывала из-за спины Хелмегерда, как любопытный ребёнок. Вечером вся команда вновь кутила в таверне, и Мария выиграла у одноногого пирата с «Сирены» крупный алмаз, который тут же подарила Хелмегерду, сияя от радости, и он украсил им рукоять кинжала. В море вышли, отъевшись вволю и хорошо подготовившись к долгому походу. Хелмегерд уже чувствовал себя совсем привычно в роли капитана. Его люди были сыты, здоровы и довольны, его корабль был крепок и надёжен, и счастье и гордость прочно поселились в его сердце. Когда очертания гигантской черепахи начали таять вдали, на «Акуле» затянули излюбленную песню морских разбойников, сложенную многими поколениями их предшественников во время работы на корабле и отдыха на суше:

Нас волны качали в своей колыбели, И ветер в снастях песни дивные пел. Покинув однажды сухие постели, Пиратский мы выбрали славный удел. Далёкие звёзды над нами сияют, И свежий пассат дышит нам в паруса. Послушай пирата! Он знает, он знает, Какие здесь море таит чудеса. Расскажут пираты про дальние страны, Про бури, которые рвут такелаж, Про то, как в завесе густого тумана Лихая команда шла на абордаж. Вот плещет волна под бушпритом негромко И штаги, как струны, от ветра звенят. Пирата в объятья свои ждёт верёвка, Но, чёрт подери, не дождётся меня!

Мария пела вместе со всеми, вплетая свой нежный голос в грубый матросский хор, и серо-голубые глаза её блестели, а выгоревшие под солнцем русые волосы развевались на ветру, как флаг. В эти минуты она была прекрасна, словно сказочная русалка. Вскоре они выследили торговый фрегат и пустились в погоню. Недавно с таким трудом отчищенная «Акула» была стремительна и маневренна, и спустя полсуток корабли встали бок о бок, и пираты повалили через борт. Хелмегерд, как обычно, рубился в две руки, боковым зрением то и дело примечая Марию. Она отлично научилась использовать свои преимущества — лёгкость и проворство, — и вилась вокруг врага, точно злая пчела, не даваясь ударить и то и дело больно жаля. Но вот в очередной раз, окинув палубу краем глаза, Хелмегерд не нашёл её. Он тут же оглянулся моментальным движением, отшвыривая кинжалом направленный на себя удар шпаги, и дыхание его прервалось. Отошедшая на несколько шагов к юту, она билась с двумя, а третий приближался к ней со спины, занося саблю… Вмиг куда-то делись все звуки и краски битвы. Казалось, купец шагает очень медленно, едва заметно для глаза, но Хелмегерд, опытный воин, мгновенно понял: ему не успеть. Если он закричит, она испугается, и её тут же зарубят эти двое. Он уже видел, как брызжет кровь из разрезанной пополам спины, как падает бесформенной кучей на палубу то, что секунду назад было его Марией… А тело уже неслось наперерез опускающейся сабле в безумном, нечеловеческом прыжке. Успеть было невозможно, он знал это, но в последний миг Мария сделала выпад вперёд, пронзая одного из соперников, и этот миг решил всё. Правый бок превратился в огненное жерло, воздух одним махом покинул грудь, и последним, что он увидел, были косо летящие на него грязные доски палубы. Он лежал в оцепенении, не в силах двинуть ни рукой, ни головой, а в иссохшем нутре пылало жестокое пламя. Снова тот штиль. Солнце жгло кожу, но ни капли пота не выступало на ней. Сам воздух был огнём, и каждый вдох приносил мучительную боль распухшему горлу, но он дышал, упрямо, зло. Только дышать он теперь и мог, заставляя смерть неистовствовать в дюйме от него — и всё же не сметь приблизиться. Вдох. Вспышка испепеляющей боли. Ещё вдох. И ещё. Что-то мокрое прикоснулось к губам, и душа его застонала. Такой пытки не было в прошлый раз. Мокрое притронулось снова, и он из последних сил схватил это губами, сжал… и оказался во тьме своей каюты. Койка раскачивалась под ним, и дышать было страшно больно, но не в горле, а в груди, и тело было мокрым насквозь, но он ещё умирал от жажды на раскалённой палубе, и жадный стон вырвался у него сквозь стиснутые зубы… В тот же миг тоненьким ручейком побежала в рот долгожданная, спасительная вода. Он схватил её ртом пополам с воздухом, поперхнулся, закашлялся, и в груди справа словно взорвался пороховой бочонок, и тьма накрыла его. Долго он пролежал в забытьи в своей каюте, страдая то от жары, то от холода, обливаясь потом, мучаясь от боли в разрубленной плоти, никак не желающей заживать, и сломанных рёбрах, и всё время одно наваждение преследовало его — тот штиль, выкосивший почти всю команду «Чёрной чайки». И всё время с ним была Мария, отгоняющая страшные видения, заговаривающая боль, смачивающая ему губы, отирающая пот, меняющая повязки, снова и снова промывающая загноившуюся рану. Он долго не мог поверить, что эти два месяца не пригрезились ему в бреду, что Мария, живая, настоящая, здесь, рядом с ним, что он спас её в том бою. Когда он впервые ощутил, как она взяла его за руку, в горле что-то больно толкнулось, и две тяжёлые капли выползли из-под закрытых век и скатились по щекам на и без того мокрую простыню. Он защитил её, и теперь всё будет хорошо.