Оказия 30: Соль и безымянные цветы
14 апреля 2016 г., 19:36
Люциан в беспамятстве лежал на диване. Кружилась голова, от частых вздохов во рту пересохло. Уже несколько часов длится эта сладкая пытка. Шлейф от извинений Молоха за то, что произошло между ним и Кальцифером, пусть и против воли главнокомандующего. Извиняется Молох с таким же размахом, как и обижает.
Генерал лежал связанный. Его руки были прижаты к животу слоями чёрной изоленты, а ноги ― обездвижены за счёт того, что Молох опустил галифе Люциана до середины бёдер и затянул ремень. Моргенштерн никак не мог пошевелиться и имел вид весьма беззащитный. Он часто дышал и выгибался в спине, и обнажённая грудь вздымалась колесом вверх. Молох расстегнул на нём рубашку, чтобы иметь возможность измываться и любоваться. Как художник, знающий, что в помещении прохладно, но заставляющий раздеться под предлогом высокого искусства. Это и вправду искусство ― напряжённое и чувственное тело любимого демона.
Молох завязал Люциану рот своим галстуком, который никогда не надевал, но на всякий случай хранил в ящике стола ― мало ли что.
Главнокомандующий был свободен в выборе того, от чего в следующую минуту будет сходить с ума ёрзающий и сверлящий его взглядом Люциан. Молох бегло касался ладонью гладкой крепкой груди, гладил по кругу, касаясь сосков, и щекотал подушечками пальцев выступающие ключицы. Генерал внимательно смотрел на него, выжидающе и с вызовом. Ему было неловко, но очень интересно, что может произойти.
Вид Молоха в галифе и майке, когда можно рассматривать его могучую фигуру, воодушевлял. Люциан чувствовал его острый, терпкий, но очень приятный запах, и когда аромат ускользал, то хотел ещё. По всему телу, особенно вокруг шеи, красовалось множество засосов. Каждый сантиметр кожи откликался на прикосновения, и Люциан дрожал, когда Молох просто его гладил. На щеке у генерала красовалось несколько царапин с запёкшейся кровью — след от демонических когтей.
Чем только главнокомандующий не развлекал генерала. Несколько минут назад Люциан изнемогал от того, что не может двигаться, потому что чувствовать в себе вибратор было невыносимо. Молох тогда приподнял мужчину за ноги и, как если бы проникал сам, мягко ввёл в генерала искусственный член. Главнокомандующий позволил себе немного отступить от привычной схемы, ведь это не столько занятие любовью, сколько — извинение, искупление, доказательство.
Он всматривался в мутные глаза измученного генерала.
— Ты действительно думаешь, что я мог трахать кого-то, кроме тебя? — недовольный и тяжёлый голос ввинчивался в уши, оставался где-то в груди, и Моргенштерн откидывал голову, пытаясь двигать бёдрами. Он ничего не отвечал: боялся разомкнуть губы и громко застонать на радость мужчине даже сквозь галстук. Зато активно мотал головой, чтобы ему вновь разрешили двигаться. Но Молох не позволил.
Он сидел на диване рядом и смотрел, как генерал то напрягается, то обмякает, то пытается освободить руки. Или же вовсе подвигать бёдрами, устроившись поудобнее и упёршись ногами в подлокотник.
Молох щедро приправил дело лубрикантом, поэтому Люциан чувствовал, как скользко между ног, если двигался. Насаживался на вибратор, как мог, чтобы снять напряжение, и дрожал, рвано вздыхал сквозь стиснутые зубы. Главнокомандующий смотрел, усмехался, и иногда наклонялся, чтобы поцеловать в шею или в грудь, совсем невесомо коснуться языком твёрдых сосков. Тогда Люциан жмурился, моля всех богов подарить выносливости, и громко дышал, вот-вот срываясь на стон.
— Этот член тебе нравится больше моего? — как бы невзначай интересовался Молох, протискивая пальцы между бёдер генерала, и основанием ладони надавил на яички. Подушечками он мягко и ощутимо потирал промежность. Моргенштерн, распахивая глаза, пытался раздвинуть ноги, и беззвучно хныкал оттого, что не получалось.
Кончить у него тоже не получалось, поскольку Молох непонятно откуда узнал о небольшой металлической спице с тупым концом с одной стороны и маленькой шляпкой — с другой. Или, может, он просто ждал возможности украсить торт их отношений этой вишенкой. Словом, генерал мог начать умолять, чтобы Молох вытащил из его уретры эту замысловатую вещь. Однако молчал, хотя чувствовал в паху невыносимую тяжесть.
Главнокомандующий прижимался щекой к бедру Люциана и с интересом начинал двигать спицу в члене, заставляя генерала тихо скулить. Зрелище было приятное. Молох чувствовал, насколько диким становится, когда вслушивается и всматривается в генерала. Как хочется всё отбросить и просто хорошенько выдрать его. Но нельзя. Слишком просто, слишком примитивно.
Молох мягко приподнимал и отпускал спицу за шляпку, щекой чувствуя, как дрожит генерал. Как мычит что-то сквозь зубы и ткань, всё глубже врезаясь затылком в сиденье дивана.
— Ты знаешь, что если я вытащу её, то стану искать другой способ поиграть с тобой. И ты не сможешь сказать наверняка, будет ли это лучше. Может, хуже? — играючи интересовался главнокомандующий, видя искажённое в муке и истоме лицо Люциана. — Но ты упрямец. Чёртов упрямец… Ничего ты мне не скажешь. Но тем лучше.
Главнокомандующий приобнял генерала за пояс и надавил, чтобы он глубже насадился на игрушку, и резко вытащил спицу из его уретры. Люциан громко закричал и начал обильно кончать, дрожа всем телом. Удовольствие кружило ему голову, глаза застилала чёрная пелена, тело сходило с ума. На грудь брызгала его собственная сперма. Молох наблюдал, щурясь, и вновь решал выжидать. Конечно, собственный член давно давит на ширинку, но удовольствие быстро обесценится, если себя не сдерживать. К тому же главнокомандующий ещё не наигрался.
В его арсенале совсем недавно появилась неплохая находка — тонкий кожаный прутик, который, как ему обещали, способен причинять невыразимую боль — и невыразимое удовольствие.
Люциан был достаточно опьянён, чтобы Молоху захотелось попробовать на нём что-нибудь изощрённое. В конце концов, генерал будет очень избалован, если перестанет чувствовать боль.
Прут лежал недалеко, и Молох мог дотянуться рукой. Но прежде он извлёк из генерала вибратор, на что тот громко выдохнул и резко сжался. Главнокомандующий знал, что сейчас Люциан особенно чувствителен. Он приказал ему перевернуться на живот и выпятить зад. Генерал поначалу красноречиво посмотрел на него, давая понять, что без галстука направление Молоха было бы очень грубым и очевидным. Но поддался, когда главнокомандующий грубо приказал ему. И хлёстко ударил ладонью по бедру, оставив болезненный красный след. Моргенштерн что-то промычал и исполнил желание мужчины.
Теперь главнокомандующий мог видеть, как восхитительно разгорячён генерал. Хватит одного прикосновения к расчувствовавшемуся колечку мышц, чтобы заставить Люциана задрожать. Но вместо этого Молох поднялся с дивана, чтобы взять в руки кожаный прут и попробовать в действии.
Первый удар заставил генерала тихо взвыть, уткнувшись лбом в сиденье дивана. Он напрягся всем телом. На месте удара осталась тонкая кровавая полоса. Молох с интересом посмотрел на неё, провел пальцами — на них осталось совсем немного крови.
Главнокомандующий ударил сильнее, и генерал вздрогнул ещё резче, громко, но из-за галстука — приглушённо закричав. След от удара был глубже, и бордовая капелька побежала по ягодице — и бедру. Молох понимал, что генерал всё стерпит, и продолжил. Ему доставляло удовольствие наблюдение над тем, как быстро украшается кровавыми полосками крепкий, бледный и гладкий зад. Генерал мычал что-то, уткнувшись в диван, и выл от боли. Как будто в него вонзались и тут же исчезали острые лезвия. Это было гораздо сильнее, чем предыдущие пытки Молоха, поэтому сейчас демон сомневался, что вынесет издевательство с честью. Он был слишком расслаблен перед этим, а потому выдержки — меньше обычного.
Главком вошёл в раж, и было трудно остановить его. Постепенно вся спина и поясница исполосовывались, и Молох не чувствовал, даже не подозревал о том, какую боль испытывает Моргенштерн. Люциан глухо вскрикивал от каждого удара — и так, будто с него заживо сдирали кожу. Он изо всех сил кусал галстук и чувствовал, как слезятся глаза. Генерал почувствовал себя особенно униженным. Безжизненно обмяк на диване, как будто надеясь скрыться.
Молох это заметил и тут же перестал. Вопросительно посмотрел на генерала. Провёл ладонью по спине, опьянённый запахом железа, неистово дышащий, и почувствовал очаровательный запах бойни. Но сделал большое усилие и взял себя в руки. Он увидел немного сжавшегося в комок Люциана, и ему стало совестно.
— Принцесса? — тихо обратился к нему Молох и перевернул на спину. Снял галстук.
Моргенштерн усмехнулся, чувствуя, что главнокомандующий увидит его влажное и солёное лицо. Воспалённые блестящие глаза. Прищурился и засмеялся самому себе, признавая, как глупо выглядит.
— Нормально, — хрипло хмыкнул он, шмыгая носом. — Прямо как в первый раз.
На самом деле его мучила беспощадная агония, и лежать на диване ему было невозможно. Он заставлял себя терпеть, потому что это — дело чести. Меньше всего он хотел терять лицо перед кем бы то ни было.
— Я вижу, — тихо произнёс Молох, пораженный влагой на лице Люциана. И до неё он дотронулся пальцами. Попробовал на язык. Стало горько и на языке, и на душе.
«Явно перестарался», — мрачно подумал главнокомандующий.
— Эта штука… Прям до нервных… окончаний… Ух-х, — при последнем слове Моргенштерн попытался придать голосу бодрости, но получилось неубедительно. — И это всё, — он явно говорил про слёзы, — не потому, что больно… Может, просто реакция тела? Премию тому, кто это придумал…
Молох вздохнул. Отвернул Люциана от себя. Словно не хотел больше видеть его таким. Вновь оказавшись на животе, генерал непонятливо заёрзал, но главком ткнул его головой в диван, и тот притих.
Молох вновь начал касаться кровоточащих ран, но уже с каким-то подобострастием. Он целовал их, наслаждаясь запахом, не в силах ему противиться, и желая как-то отплатить Люциану. Тот чувствовал тихие поцелуи. И становилось приятно. То ли оттого, как Молох сменил гнев на милость, то ли оттого, что боль утихала, оставляя после себя эйфорию.
Главнокомандующий медленно опускался от спины до поясницы, одновременно с этим спуская наконец мешающие галифе с Люциана окончательно. После Молох увидел, с каким удовольствием генерал развёл ноги, ведь в них теперь стала лучше поступать кровь. Можно было шевелиться. И Моргенштерн решил, что на первых порах и этого будет достаточно. Молох усмехнулся, будто почувствовал, как ему дали шанс. Он послюнявил пальцы и ввёл их в демона. Продолжил целовать солоноватые кровавые раны.
Послышался сдавленный вздох со стороны Люциана, постепенно отвлекающегося от боли и забывающего о чувстве унижения. Он закатил глаза, когда почувствовал, что вместо пальцев Молох начал использовать язык — активно и умело, положив ладони на поясницу генерала. Моргенштерн обожал такую интимную ласку и думал, что мог бы вытерпеть и больше только за то, чтобы Молох становился таким нежным. Возбуждение тут же накрыло Люциана с головой вместе с фантазией и опьяняющим чувством счастья. Об унижении не шло и речи.
Генерал рвано дышал, постепенно начиная тихо стонать, потом — более громко и эротично. Тёрся щекой об обивку и чувствовал, как вновь тяжелеет в паху. Люциан ощущал прилив сил, из-за которого регенерация ускорялась, а боль — уменьшалась. Молох ласкал его с отдачей, так, будто это и ему самому было приятно. Имел Люциана языком, бегло скользя ладонями по бёдрам, пока не остановил ладонь на уровне яичек и не начал их массировать. Послышался резкий и рваный вздох генерала. Молох мысленно усмехнулся и продолжил делать это усиленнее, пока Люциан не начал двигать бёдрами и насаживаться.
Генерал закусил обивку, когда главнокомандующий поднялся над ним, и почувствовался твёрдый и скользкий член на ягодицах. Люциан застыл в нетерпении, после чего выпалил всего одно слово, поразившее Молоха.
— Наконец-то…
Да. Больше всего генералу хотелось близости. Зачем ему игрушки, если рядом живой и желанный демон? Если можно чувствовать его, а не бездушную резину?
Это читалось в податливости Моргенштерна, и это заставляло Молоха жмуриться. Едва заметно улыбаться. Он прижимался к генералу как можно ближе, почти лежал на нём, и медленно, но ощутимо толкался. Дышал сладковатым запахом волос, гладил по телу. Если бы в этот момент кто-то зашёл в кабинет, Молох бы размазывал его по стене медленно и с удовольствием.
— Мой мальчик, — прошептал главнокомандующий сиплым от нарастающего оргазма голосом. Приобнял Люциана и взял за подбородок. Губами прижался к его колючей щеке. Моргенштерн закусил губу: дополнительная дрожь пробежала по телу от этих тихих, интимных слов. Он повернулся, насколько было возможно, чтобы поцеловать Молоха. Сделал это с желанием утопающего, жадно хватающего ртом кислород. Как будто бы Люциан задохнулся, если бы не поцеловал главнокомандующего. Не почувствовал его сухие губы и горячий язык.
***
Не меньшей радостью для Моргенштерна было освобождение от пресловутой изоленты и рубашки, насквозь мокрой от пота. В вальяжной позе генерал голый лежал на диване и пребывал в состоянии ленивом и очень тягучем. Молох любовался им, передвинув кресло из-за стола ближе к дивану, и смаковал сигарету. — Живой? — хмыкнул главком, посматривая на демона. — Пока что, — сыронизировал Люциан, лёжа без стеснения. — Но прут выкинь к чёрту. Молох покачал головой. — Оставлю на случай обострённой политической обстановки. Ну и сначала он пройдёт из задницы через рот того, кто мне его продал. Моргенштерн хмыкнул. Но на этом Молох не закончил. — Кстати, на похоронах… Да, извини, что поднимаю эту тему, — главком стряхнул пепел. — На похоронах я видел цветы, на которых не был указан адресат. Одни-единственные. Это странно, или в вашей семье такое часто практикуется? Моргенштерн приподнялся и сел. — Это может значить только одно. Генерал показался Молоху очень встревоженным. — Что же? — Что моему отцу не поздоровится, — улыбнулся демон. — Скоро ты всё узнаешь.
