Вольно, генерал: Стокгольмский синдром

      Молох оставил на теле Люциана достаточно шрамов, чтобы их взаимоотношения запомнились последнему надолго. Действительно, на Моргенштерне осталось мало свободного места, однако на его теле имелась пара шрамов, о которой они не любили говорить. Как и о причине их появления.        Все началось с того, что однажды Люциан захотел покончить с собой. Одним тёплым летним вечером, найдя очень изысканный и изощрённый способ. Разумеется, Молох и мысли не мог допустить о том, чтобы подобное взбрело бы генералу в голову. Главнокомандующий сидел у себя дома, где и без того появлялся очень редко, и переводил документы с языка одних демонов на язык других.        Дома у него было уютно и очень тихо. Мужчина восседал на мягком белом диване, одетый в огромных размеров махровый халат, и возился с бумагами. Разумеется, волокиты у него и на работе хватало, однако дело не требовало отлагательства. От скорости перевода зависело, разразится ли новый конфликт или же можно будет обойтись меньшей кровью. Жил Молох в отдалённой части Преисподней, на восьмом кругу Ада, считавшимся одним из самых фешенебельных.       Он не стал жить в центре, поскольку лишнее внимание ни к чему, а вот где-нибудь подальше, среди морозных пустынь, образовавшихся в результате близкого расположения к границе девятого круга, — самое то. Ему нравилось ощущение того, как он приходит сюда, и его обволакивает безмятежность. Молох надевает любимый халат, ложится на диван и забывается на несколько часов, выпуская из головы весь шум жизни.        Правда, конечно же, дома не хватает запахов домашней еды, потому что никого Молох к себе никогда не пускал. Это была его личная крепость. Как нельзя впустить в голову, так нельзя впустить и к себе в дом. Ну, разве что Рене здесь жила некоторое время, и тогда здесь витали запахи оладий и пышных домашних вафель, а в ванной стояло великое множество разнообразных женских пузырьков. Но теперь снова пустота, которая нисколько не отвращала главнокомандующего, а наоборот, давала отличную возможность восстановить силы. Он будто сам становился пустотой.        Стены были выполнены в холодных и сдержанных тонах, хотя сам Молох буквально пыхал огнём. Словно дом был его ледяной клеткой, сдерживающей затаившийся пожар. В доме было до безобразия чисто. То ли потому, что Молох в душе был педантом, то ли потому, что просто некому было мусорить.        О том, что Люциан попытался покончить с собой, и результатом стало поражение, Молох узнал внезапно. В его дверь настойчиво постучали, когда демон был почти раздет, без халата. Ругаясь и гадая, кто за ним проследил и как теперь отмывать кровь от пола, он открыл. На пороге стоял озябший курьер, который, видимо, всё никак не мог решиться на то, чтобы нарушить покой такого могущественного демона. Тем не менее отступать некуда, и он дрожащими губами, с огромным усилием, смог доложить Молоху, в чём дело.        Некоторое время мужчина просто стоял в дверях, как будто переваривая информацию. Винтики со скрипом крутились в голове, мысли роились неутомимой бурей, и, в конце концов, мужчина сорвался с места. Он сбросил халат, наспех надел униформу, даже рубашку не застегнув до конца, и вскоре отправился к Люциану. А точнее, к нему домой.       Разумеется, перед тем, как куда-то выступить, необходимо знать о противнике всё. Молох вламывался к генералу домой уже не раз, а потому знал, где что лежит и как.        Всё было по-старому. Отживший своё диван возле стены, прикрытый клетчатым пледом, но всё ещё несущий службу хозяину. Письменный стол перед окном, занавешенным жёлтой занавеской. Витающие частички пыли в воздухе, который, к слову, был настолько спёртым, что от недостатка кислорода отбросил бы коньки любой не-демон. В первые несколько секунд Молох подумал, что ошибся квартирой. Однако на столе лежала предсмертная записка, в авторстве которой он не сомневался. Там значилось:        «Всё стало слишком запутанно. И странно. К сожалению, я больше не в силах выносить всего этого фарса. С одной стороны Венцеслав, с другой — Он. Ни от одного из них я не ощущаю того, чего хотел. Я думаю, я вообще лишний в этом чёртовом мире. Мне надоело быть подстилкой. На меня возлагали надежды, и так я отплатил. Пошло оно всё».        На бумаге были видны следы от слёз, и Молох задумчиво опустился на старый скрипящий диван, пожевав губу. Он будто пробовал на вкус полученную информацию. Когда главнокомандующий перевёл взгляд на остальную часть стола, то понял, что на нём лежит поблескивающее лезвие, покрытое запёкшейся кровью, а рядом с ним стоит склянка с чем-то прозрачным.        «Похоже, он сумел-таки найти яд, способный ранить, — хладнокровно подумал Молох. — Такое нельзя найти в мгновение ока, значит, он это планировал. Быть может, уже давно».        Мужчина взял в руку лезвие и поднёс к лицу. Пахло действительной Люциановой кровью. Он коснулся языком поверхности орудия, и кровь тут же зашипела, оставляя ожог, который сразу же затянулся. Молох лишь утвердил собственные подозрения и кивнул сам себе.        Рядом с диваном, за батареей, находившейся между ним и письменным столом, стояло множество пустых бутылок из-под текилы.        «Похоже, эти две недели дались ему нелегко», — напросился логичный вывод.        Молох решил исследовать всю квартиру, а потому вскоре направился на кухню. Было видно, что её давно не убирали. Когда-то белые столешницы покрылись жёлтым налётом. В сковороде что-то давно заплесневело. Холодильник был отключен и стоял с открытой дверцей. На столе лежало чёрствое печенье. Работал телевизор, показывающий только помехи, но уже без звука. Безрадостной картины было достаточно, и копать глубоко было вовсе не обязательно. В нормальной ситуации Люциан не допустил бы такого запустения.        Впервые в жизни Молох решил выбрать иную стратегию поведения.        Впрочем, было сложно поступить иначе после увиденного.        За проведённое вместе время главнокомандующий привык, что его подчинённый всегда бодр, свеж, дерзок, — словом, призывает доминировать одним своим видом. Но теперь, лежа на больничной койке, будучи смертельно бледным, он вызывал жалость. Может быть, Молох бы её почувствовал, если бы когда-то ощущал её в принципе. Он почувствовал какой-то странный позыв в груди, вынудивший его сесть рядом с Люцианом. И всмотреться в лицо, пока он спит.       На коже проступали призрачные голубоватые жилки, о существовании которых можно было только подозревать. Глаза ввалились, а под ними образовались тёмные круги. И сам генерал предстал каким-то тщедушным и беспомощным, словно в одно мгновение потерял весь цвет жизни. Молох нахмурил брови и коснулся запястья Люциана, чтобы убедиться в его жизнеспособности.        Демон вздрогнул и открыл глаза, часто заморгав, поскольку сфокусировать взгляд сразу было сложно. Он был очень слаб. На его руках красовались глубокие раны от лезвия, вокруг которых образовались нагноения. Молох видел лишь бинты, но действие яда знал прекрасно.        — Идиот, — подытожил Молох жёстким голосом.        Люциан горько усмехнулся и отвёл взгляд воспалённых глаз в другую сторону.        — И здесь ты меня достал… — устало произнёс демон, но потом переменился в лице. — Но это к лучшему. Давай покончим со всем этим дерьмом. Добей меня.        — Зачем? — риторически вопросил Молох, не отводя от демона взгляда, под которым последний почувствовал себя неуютно.        — Ты всегда хотел именно этого, — вторил Люциан. — Разве нет? Добей. И дело с концом.        Молох прищурил глаза и улыбнулся. Улыбку мог заметить только тот, кто давно его знал. С первого взгляда это выглядело как пренебрежение.        — Не при таких обстоятельствах, — его тон был довольно мягким. — Скажи мне, зачем ты это сделал?        Люциан умолк на некоторое время, казалось, глотая накопившийся за долгое время комок обиды в горле. Он сдерживал крик, которому никогда не было суждено вырваться на свободу.        — Я устал быть мальчиком для битья. Устал быть подстилкой… — от длинных фраз у него пересыхало горло, и он кивал на стакан с водой возле койки — Молох осторожно подавал ему его. — Я должен был быть воином. Славным воином. Не блядью.        — Ты блядь? — удивлённо подняв брови, поинтересовался Молох. — Давно?        Генерал поморщился и покачал головой, отчего больничные приборы резко запищали, до этого не подававшие сигнал об учащённом сердцебиении.        — Не валяй дурака. Ты постоянно унижал меня. И Вацек унижал. Все думали, что моё терпение бескон… кхе-кхе… нечно… — он закашлялся, и главнокомандующий снова подал ему воды.        — Меня не было две недели, а ты уже набил свою голову дурью, — Молох покачал головой. — Что за Венцеслав, о котором ты так убиваешься?        — Он… Говорил, что любит, а потом…        — Не продолжай, — прервал его главнокомандующий, подняв ладонь, — я знаю продолжение таких историй. Побереги силы. Они тебе пригодятся, чтобы нагнать те дни, которые ты пропустишь в штабе.        Люциан едва не вскочил от возмущения, но потом поморщился от острой боли в руках и медленно опустился на подушку. В уголках его глаз выступили слёзы. Он ничего не сказал, но Молох мягко продолжил говорить.        — Тебя покинул тот, кто обещал этого не делать. Учитывая парадоксальность мира, это скорее закономерно, чем неожиданно. Замечу, что я не обещал тебе ничего, — он локтем опёрся на койку и подпёр голову рукой, с усталостью и снисхождением глядя на Люциана. — И отмечу, что ты поступил глупо.        — Потому что за место генерала начнутся драки? — поморщившись, с вызовом в голосе поинтересовался генерал.        Молох усмехнулся своим мыслям, после чего открыл окно и достал пачку сигарет, вопросительно посмотрев на Люциана. Генерал кивнул и вскоре зажал зубами сигарету, и они оба засмолили. Главнокомандующий помогал ему стряхнуть пепел.        — Знаешь… — хмыкнул генерал. — Так странно, когда мы с тобой разговариваем. Обычно всё обстоит совсем иначе. Ты приходишь, насилуешь меня, уходишь. И чудо, если мы успеваем перекинуться хотя бы парой реплик.       Главнокомандующий посмотрел на демона со скепсисом.        — Зачем? Чтобы я напел тебе всяких сказок, давая повод купаться во лжи? Вот радость. Я и не подозревал, что это полезное занятие. Надо бы поинтересоваться, — с пренебрежением произнёс Молох, стряхивая пепел в пустой стакан из-под воды. — Ты всегда пытаешься покончить с собой, когда появляются проблемы?        Люциан улыбнулся, найдя это забавным, и посмотрел на главнокомандующего другими глазами. До сих пор он не подозревал, что мужчина умеет быть — таким. Уже ради этого стоило рискнуть.        — Конечно. Для меня это как экстренный отпуск, — улыбнулся демон.       — Ну, я тебе его давненько не давал. Хочешь? — Молох покачивался на стуле, рассматривая демона уже с сожалением. — Уедешь на месяцок подальше ото всех, отдохнёшь.        — Ты не на шутку расщедрился, я тебе скажу, — усмехнулся генерал. — Тебя как будто подменили.        — Это нормально: в каждой ситуации вести себя по-разному, — резонно отметил Молох. — Просто сейчас тебе больше нужен собеседник, чем начальник. Я не говорю, что не могу прикончить тебя одним ударом. Я говорю, что сейчас я способен сделать так, чтобы ты умер попозже.        — Потому что тебе это выгодно, — мрачно подытожил Моргенштерн, всплеснув руками. — Ты такой же прагматичный мудак, как и обычно.        Молох приложил палец к губам, многозначительно посмотрев на демона, чтобы тот был поосторожнее со словами. Люциан сфокусировал на нём взгляд, и, когда картинка стала чётче, увидел, каким взъерошенным сейчас является главнокомандующий. Волосы были собраны в неаккуратный хвост на затылке, все взлохмаченные и свалявшиеся. На Молохе не было даже пиджака, без которого, казалось, его не может существовать в принципе.        — Ты… Откуда? — осторожно спросил Люциан.        — Это не имеет значения, — отрезал он. — Лучше скажи, как твоё состояние и что говорят те, кто тебя лечит? — внимательный взгляд Молоха проскользил по больничной палате в поисках ответа.        Люциан вздохнул.        — Меня нашли, когда я почти уже умер, — голос его был тих и слаб. — Я тогда ещё выпил для храбрости. Ничего не помню. Знаю только со слов лекаря. Без медикаментов действие яда будет прогрессировать, так что я здесь надолго.        — Надо быть тобой, чтобы так страстно рваться в Инферно, — размеренно произнес Молох. — В эту метафизическую помойку, из которой, чёрт побери, не каждый выбирается, — последнее было сказано с нажимом и даже упрёком.        Люциан усмехнулся и вновь пошевелился, однако поморщился, когда от движений заныли руки.         — Мне всё равно.        — Даже сейчас? — вздёрнув брови, спросил Молох с вызовом. — В таком случае я могу покинуть тебя, пока твоё здоровье не восстановится.        Он встал, чтобы уйти, но Люциан поймал его за кончики пальцев, ничего не говоря, — всё было видно по взгляду. Молох вывел, что, вероятно, демон, на самом деле, очень одинок. В глазах читалось явственное: «Останься, прошу тебя», неспособное сойти с языка.        — Кто тебя нашёл? — Молох вновь сел рядом и в этот раз переплёл с Люцианом пальцы. Демон отвернулся и закусил губу.        — Кто-то из наших, — с напряжением в голосе произнёс генерал, — в тот день я попросил принести мне документы на дом, однако не рассчитал со временем. Курьер пришёл слишком поздно. Или слишком вовремя, учитывая обстоятельства.        Молох покачал головой. Пожалуй, своими действиями он добивался совсем не такого эффекта. Вовсе не в могилу он хотел свести генерала. Может быть, стоило вовремя пресечь ту его порочную связь на стороне? Стоило. Чутьё никогда не обманывало Молоха. Но какое-то чувство мешало вмешиваться. Может, какие-то зачатки уважения? Люциан был свободным демоном и мог делать, что хотел. И вот. Пожалуй, это был закономерный и логичный урок для генерала, и было бы хуже, если бы он вмешался. Словом, главнокомандующий предполагал и располагал. Молох не понимал своих ощущений, чувствуя себя в капкане обстоятельств. В голову пришло только одно.        — Ты поедешь ко мне.        Люциан, изрядно удивлённый, приподнялся, не заметив боли, и принял сидячее положение, продолжая молча вглядываться в Молоха.       — Что? — нахмурился он.        — Ты — это точно ты? — демон присел на кровати и дотронулся до главнокомандующего, начав его трогать и щипать.       Молох раздражённо отмахнулся.        — Я бы тебе сказал, но раненых не бью, — вкрадчиво пояснил он. — Я понимаю, что тебя удивляет. Просто тебя нельзя оставлять одного, потому что я более чем уверен, что ты попытаешься покончить с собой снова.        Люциан вновь всплеснул руками.        — Тебе-то что за дело? — вознегодовал демон. — Ты сам уже второй год пытаешься забить меня до смерти, а теперь, когда я одной ногой в могиле, говоришь, что нельзя оставлять меня одного. Ты бы определился, — проворчал Люциан и отвернулся, сделав вид, что стало необходимо взбить подушки.        Молох усмехнулся, и Люциан почувствовал, как он приблизился. Движение было тяжёлым и уверенным. Плечо тут же обожгло теплом его тела. В ноздри ударил знакомый едкий запах. Моргенштерн повернул голову, чтобы возмутиться, но тут же почувствовал на губах терпкий поцелуй. Парализованный удивлением, Люциан не посмел отстраниться, а Молох — не позволил. В эту минуту для Люциана исчезло всё, что когда-либо имело значение, потому что сердце ударило в голову.       Моргенштерн осознал, что Молох до этого почти никогда не целовал его. Он почти не помнил, когда он касался его сухих, но мягких губ. Люциан положил ладони на щёки Молоха, ощупывая его лицо и унимая дрожь в пальцах. Он чувствовал квадратную нижнюю челюсть с длинным прямоугольным подбородком. Впервые лицо Молоха было так близко. Можно было рассмотреть его выразительные карие глаза, у которых радужка словно была посыпана золотой стружкой, и оттого они всегда казались янтарными. Между бровей у Молоха со временем образовались небольшие мимические морщины, исчезающие по мере приближения к массивному прямому носу. Небольшие складки у него шли от уголков глаз до щёк, но едва заметные и явно вызванные усталостью. Возле внешних уголков находилась тонкая сеть более мелких морщин. Только сейчас Люциан понял, что до этого момента в его памяти Молох представал смутным безликим пятном. Моргенштерн помнил руки, жёсткие и сухие, с широкими ладонями, которые всегда наносили удары.       Молох усмехнулся, когда заметил, что его так откровенно рассматривают.        — Интересно? — с иронией хмыкнул он.        Люциан ничего не сказал — улыбнулся и коснулся его губ ещё раз, но теперь обнял главнокомандующего за шею. Молох сопротивляться не стал — устроился поудобнее на койке, чтобы посадить Моргенштерна к себе на колени. Он обнял его за пояс обеими руками и крепко сжал, позволяя целовать себя. Генерал некоторое время был инициатором, пока Молох сам не начал проникать языком между его губ и мягко целовать его.        Мысленно Моргенштерн распадался на маленькие зёрна, прорастающие сквозь жирный чернозём и дающие душистые полевые цветы, так сладко пахнущие мёдом. С мягкими нежными лепестками и податливыми зелёными листьями. Тело пронизывали веточки плакучей ивы, наконец переставшей ронять слёзы.        Видимо, Люциан намеревался наверстать время, потерянное за неимением близости такого рода. Когда в палату зашёл врач и начал что-то говорить, то Молох выгнал его властным и вальяжным жестом руки, не дав закончить фразу. Когда главнокомандующий заметил, что Люциан начал стесняться и жеманиться, он завалил его на койку и продолжил целовать, нависая сверху. Моргенштерн понял, что ничего другого ему не остаётся, как обнять мужчину за шею, приняв правила его игры. Губы горели от укусов Молоха, а грудь ныла, заливаясь тихим воем. На секунду Люциан подумал, что любим.        Молох считает этот момент жизни допустимой несуразностью, но не забывает. Иногда он прокручивает его в голове, когда порет Люциана до первого писка ремнём с тяжелой пряжкой. Демон стискивает зубы, молчит, глаза его полны влаги. И видно, что в душе Люциана смешиваются желания кардинального разного плана: встать и навсегда уйти или же остаться и поцеловать ненавистного тирана, ощутив его смолистое дыхание.

~Итак, они научились целоваться~