Вольно, генерал: Стокгольмский синдром

«Как много в жизни могут решить два дня. Держа тебя за руку всё это время и всматриваясь в лицо, я осознал даже больше, чем мог за свою жизнь. Как я понял, довольно тусклую жизнь. Признаюсь, я боялся. Боялся даже больше, чем это было необходимо. Я бы предпочёл, чтобы об этом не узнал никто, но я по взгляду твоему видел, что ты знаешь больше, чем тебе положено. Моя рука не поднимется, чтобы добить тебя. Мой разум был бы счастлив, но мы оба понимаем, что я бы уже не смог тебя отпустить. Когда мухоловка глотает муху, она уже не может вернуть её обратно. Как и ты уже не вернёшься».

      Люциан восседал на полу с завязанными плотной лентой глазами. Солидная верёвка обездвижила его крепкое, оздоровившееся после недели лечения тело, и он чувствовал, с каким старанием был затянут каждый узел. Освободиться было невозможно. Он не понимал, где находится; различался лишь кислый запах матёрого табака, затхлый аромат гуталина и совсем чуть-чуть — дублёной кожи. На своей шее демон чувствовал кожаный ошейник, за который с некоторой периодичностью тянули. И когда Моргенштерн, влекомый тягой, поддавался, то получал либо хлёсткий удар по губам, либо тёплый поцелуй.        Нельзя было предсказать, что произойдёт в следующую минуту. Но губы генерала ныли, на некоторое время вовсе потеряв чувствительность, но когда кровь приливала сильнее, например, от удара, Моргенштерн в полной мере ощущал последствия этой игры.        Демон вздыхал, опуская голову, отворачиваясь, но его встряхивали, заставляя повернуться обратно. Моргенштерн плевался в ответ, за что получал оплеуху. Падая на пол, демон чувствовал щекотливое прикосновение крепкого кнута к телу.       Чувствительная кожа распознавала каждый узелок плетения, и Люциан ощущал взрывающий сознание прилив возбуждения к тому, кто с ним это вытворял. Когда доминант наклонялся и сдержанно целовал его, Моргенштерн кусал его за губу и оттягивал, нагло ухмыляясь.       За неповиновение Люциан получал следующую оплеуху, несильную, и удар плетью по плечу. Дрожь пробегала по телу генерала. Он путался в халате, державшемся только на веревках, — полураспахнутом и влекущем к себе взгляд.        Моргенштерн часто дышал, длинные волосы нередко попадали ему в рот. Некоторое время назад они были собраны, но все шпильки выпали, кроме тех, что были самыми крепкими, но в самых ненужных местах. Щекой демон прижался к бедру доминанта и почувствовал грубую ткань его галифе. Пахло крахмалом, порошком и порохом. Мало соблазнительная смесь, кружащая Люциану голову. Но ему нельзя прижиматься слишком долго — раздаётся резкий звук кнута, говорящий о том, что необходимо отстраниться. Демон поднимается на ноги и отстраняется чуть назад, пока не спотыкается о кровать и не падает на неё.        Актив фыркает, ничего не предпринимая. Ему нравится избитый, потрёпанный, жалкий вид генерала, которого он так долго вожделел. Взлохмаченный, с увлажнённой возле глаз тканью ленты, с затёкшими кровью губами, с множеством ссадин и синяков, особенно возле рук, Люциан выглядел для него как идеальная жертва. Неровно дышащий, иногда даже слишком хрипло, но возбуждённый, иначе бы всего этого не происходило. Люциан лежит, слегка раздвинув ноги и согнув их в коленях. Оставалось одно движение, чтобы завладеть им, но в таком случае всё бы выглядело слишком просто.        Демон чувствует на своих бёдрах прикосновения кожаных перчаток. Они скользят от коленей и до бедёр, а потом далее вдоль живота, проникая под верёвки и халат. Расчувствовавшийся, Люциан тихо дрожал под ладонями доминанта, неровно дыша, и мужчина ловил его дыхание, приближаясь, но не целуя. Обнажёнными коленями демон чувствовал знакомую ткань униформы. Её же он почувствовал почти всем телом, когда доминант притянул его за ошейник и заставил прижаться к себе спиной. Люциан откинул голову, кладя её на плечо, и носом почувствовал жёсткую щетину, а чуть дальше — непослушные волосы.       Доминант прижал к его губам несколько пальцев, и Моргенштерн закусил перчатку. Мужчина снял её, и демон почувствовал прикосновение грубой ладони к своей шее, ключицам и груди. Прикосновения были далеки от нежности, но невероятно точны. Люциан часто дышал на ухо доминанту, и тот стискивал зубы, чтобы не разорвать Моргенштерна на кусочки прямо сейчас.        Демон был достаточно хитёр, чтобы связанными руками, оказавшимися аккурат напротив паха, не преминуть воспользоваться. Пальцами он поглаживал пах мужчины, постепенно начиная делать это всей ладонью, и тогда доминант не сдержался и ввел пару пальцев в рот демона, начав забавляться с его языком. Моргенштерн посасывал пальцы, неожиданно для себя находя это весьма интимным, чем невероятно возбуждал своего партнёра. Бёдрами Люциан прижимался к мужчине, будто нарочно создавая все условия для собственной смерти при самых развратных и компрометирующих обстоятельствах.       Демон завыл, когда почувствовал цепкий и болезненный укус в плечо, от которого боль прошла по всему телу. Это не отбило у Люциана охоту к тому, чтобы расстегнуть галифе партнёра и коснуться его возбуждённого члена, потереться об него бедром.        Послышался снисходительный хмык, после которого Моргенштерн оказался брошенным на кровать снова. Уткнувшийся лицом в постель, он почувствовал резкую боль — доминанту не понравилась такая свобода, и он поспешил напомнить ему о его месте. Закусывая простынь, Люциан с мычанием перенёс череду ударов, заставивших его впиться когтями в собственные ладони. И прохладное ощущение лубриканта между ягодиц нисколько его не обрадовало.       Демон встревожился, но почувствовал сухой поцелуй между лопаток. Ухмылялся ли его партнёр или нет — было неясно. Вскоре Люциан почувствовал нечто очень твёрдое и недостаточно толстое в себе. По продолговатости предмета демон определил, что это был кнут, которым его с такой заботой пороли. Его менее жёсткая и гибкая часть касалась внутренней стороны его бедра.        — Ты любишь такие игрушки, — с ехидством в голосе произнёс актив. — Я видел твои игрища чаще, чем ты думаешь.        — Извра-а… ще-е… нец… — выпалил Люциан, ненадолго перестав закусывать губу и застонав. Дискомфорт от проникновения прошёл довольно быстро; демон выпятил бёдра и прижался грудью к кровати. Когда доминант приблизился настолько, что Люциан почувствовал яичками его возбуждённый член, демон закусил уже простынь и что-то развязно пробубнил. Он изнемогал, временами подрагивая всем телом. Особенно сильно Люциан выгнулся в спине, когда доминант с тихим хлюпом извлёк рукоять кнута. И податливой гибкой частью вновь провёл по коже.       Но Моргенштерн чуть приблизился и зажал его член между бёдер, немного двинувшись. Послышался тихий хриплый вздох. Дальше так продолжаться не могло. Мужчина отложил кнут и оставил пять длинных глубоких царапин на бедре Люциана, стиснувшего зубы от боли.        И вновь пленительная прохлада. Моргенштерн незаметно улыбался этому моменту, потому что уж очень он походил на заботу. Трудноупотребимое слово для его избранника.        И когда Люциан почувствовал член в себе, то громко застонал, прижавшись к постели щекой и выпрямляясь в теле. Но твёрдая рука мужчины не дала ему этого сделать. Наоборот, он приподнял его, как это было в самом начале, и заставил лечь головой на своё плечо.        — Развяжи… меня… — прошептал Люциан сиплым голосом, то сжимая, то разжимая пальцы рук.        Достаточно было потянуть за одну определённую веревочку, чтобы освободить демона. И Моргенштерн, почувствовав свободу, тут же закинул руки назад, обхватывая шею партнёра. Широкие горячие ладони скользили по гибкому, изящному, рельефному телу, заставляя демона ускорять движения бёдер из-за нарастающего в теле томительного жара.       Моргенштерн сгорал, как бабочка, привлечённая пламенем. Никогда прежде он не мог подумать о том, чтобы всё обернулось именно так. Что однажды он сможет почувствовать Его так близко. Что можно будет погибать в его объятиях и возрождаться.        — М-Мо… — в исступлении шепчет демон, не в силах сфокусировать взгляда.        Главнокомандующий рычит в ответ, и его когти оставляют на Люциане ещё одну дорожку — уже вдоль туловища, идущую от груди до живота. Моргенштерн громко выдыхает от боли, жмурясь и поскуливая, пытается согнуться, но Молох крепко держит его той рукой, что осталась в перчатке, за шею, а другой поглаживает по члену. Боль, так резко сменившаяся удовольствием, превратилась в оргазм, и Люциан с трепетом произнёс его имя, будто сейчас он был жрецом, достигшим религиозного экстаза.        Моргенштерн имел возможность видеть лицо Молоха. Трогать его плечи и грудь, касаться шеи и лица. Главнокомандующий устроился между его ног и, упираясь руками в постель, в полной мере наслаждался своим генералом. Люциан вновь чувствовал себя тем самым одиноким мальчиком, которым заинтересовался такой далёкий и чуждый, но чем-то влекущий и опытный генерал. И это ощущение огромной значимости застилало разум. Моргенштерн с опасливостью человека, увидевшего божественное видение, касался кожи Молоха, всматривался в его лицо. Он впервые чувствовал настоящую близость, даже какую-то разновидность равенства.       Главнокомандующий обернулся к нему, как будто прежде всегда стоя спиной и оставляя за собой неуловимую тень. Испытывая заставляющий испытать временное забвение оргазм, Молох опустился на локти и прижался к щеке Люциана своей. Генерал закусил губу и принял рискованное решение: обнять его. Он с опаской обвил руками шею главнокомандующего и прижал к себе, не зная, чем можно было бы оправдать этот жест.        Молох почувствовал себя принятым. Почувствовал себя частью той мозаики, которая всё-таки существует, но настолько редка, что мало когда подходит такая угловатая деталь. Мужчина почувствовал спокойствие и даже, пожалуй, чувство родства. Он никогда не предполагал для себя такого развития событий. Молох всегда ждал ножа в спину, но тот почему-то, вопреки ожиданиям, запаздывал. Тот, от кого он ждал самой банальной реакции, лежал под ним и обнимал его, будто не было всего этого насилия, всех этих потоков крови, слёз и гноя, будто всегда было так.       Ну, может быть, в этой внезапно открывшейся ему вселенной, заключённой всего в одном моменте, когда лежите вдвоём, насытившиеся друг другом, объединённые пламенем, губящим и воскрешающим, этого никогда и не существовало. И он понимал, что теперь его руки раз и навсегда развязаны. Молох не сможет спокойно сидеть, зная, что, возможно, кто-то так же захочет завладеть Люцианом. Раньше главнокомандующий не задумывался о таких вещах, потому что Моргенштерн казался ему легкомысленным хулиганом, ветреным и похожим на сотни тех остальных продажных мальчишек, за глаза обсуждавших его, но в лицо никогда ничего не осмеливавшихся ему сказать. Даже интрижка с Венцеславом никогда его не трогала, потому что Молох не считал Люциана собственностью.        Главнокомандующий подумал о том, насколько был слеп. Насколько — безрассуден. И со всем этим Моргенштерн приходил. Соглашался быть связанным. Соглашался быть выпоротым. Изнасилованным. Избитым. Униженным. И его взгляд на Молоха после этого не менялся. Что-то тёплое, прикрытое ледяной маской дерзости, скрывалось во взгляде. То, чего бы он никогда не высказал, прямо глядя в глаза. Впрочем, Молох и сам не смог бы подобрать слов. То, что было между ними сейчас, более чем информативно выражало то, что между ними происходило. И слишком часто Моргенштерн был готов выпорхнуть из его грубых ладоней. Слишком часто он оказывался из-за него на краю.       Нет, Молох, конечно, расколол бы мир пополам, но желательно, чтобы до этого не доходило. Он поймал себя на мысли, что впервые об этом задумался. Нужно было действовать раньше, а не пытаться спрятаться от себя. И особенно глупым он считал, что вся эта череда бессмысленного секса с теми, кого он знал меньше минуты, заменит ему одного-единственного мальчика. Конечно, он видел своё исчезнувшее пальто, виднеющееся из-под покрывала, под которым Люциан надеялся спрятать пропажу. И подумал, что в каком-то плане генерал всё-таки сильнее него. Молох подумал об этом и молча подложил руки Люциану под спину, чтобы объятия получились обоюдными.        Щекой он чувствовал влажную ткань ленты на глазах Люциана.       Он улыбался.