Вольно, генерал: Стокгольмский синдром

      Знаете, я видел на своём веку многое. Дружу как с Люцианом, так и с Молохом достаточное количество времени. Я привык к окровавленным обивкам диванов, к ошмёткам мяса на стенах, к крикам и звукам порки. Сначала меня это удивляло, но потом, со временем, как-то свыкся. Бывает, заходишь весточку главнокомандующему занести, а там это самое происходит. И вот поначалу неловко, а потом — ходишь, как к себе домой, только в их сторону не смотришь. Был такой случай с одной неопытной секретаршей, новенькой демоницей, так Молох ей глаза вырвал просто в, хе-хе, мгновение ока. Словом, на своих ошибках я предпочитал не учиться. Здесь надо держать ухо востро.        Однажды Люциан в преддверии Дня Святого Валентина, который, к слову, на моей родине не праздновался никогда, попросил меня о помощи. Ни о чём не подозревая, я согласился, подумав, что это какой-то глупый пустяк. Спешу огорчить: нет. Оказалось, демону было сложно связать себя самому, и нужно было доверенное лицо, которым являлся я. Разумеется, прежде чем дать согласие, я взял с него клятву, что он не скажет Молоху, кто его связывал. Глаза, помни про глаза!        И вот, полуобнажённый генерал, в наполовину расстёгнутой рубашке, связанный, ожидал своего командира с крохотной валентинкой в зубах. Думается, будь я влюблён, и мне бы такое было приятно. Думаю, командир одобрил и написанное, и предложенное. Слова на бумажке произвели на него такое впечатление, что взгляд его стал мягче, но лишь на секунду.        Потом он бросился на Люциана, как змея на добычу, и там уже было совсем не до валентинок. Я тихонько вылез из-под кровати и, молясь всем своим чешуйчатым богам, поспешил скрыться как можно скорее. В общем-то, если я веду этот монолог, значит, я ушёл благополучно. Когда я вышел, то уже не слышал привычных звуков порки. Вздохи, мычания, аханье, скрип кровати, тихий смех, треск одежды — вот и всё. Неужели главнокомандующий настолько проникся розовой бумажкой? Кто знает.        Впрочем, более странный случай произошёл, когда объявили банкет в честь удачно завершённой операции, проводившейся в Деревне Туманов, на моей родине. Моя раса ящеров попросила помощи у алчных и тщедушных демонов, в чём они не отказали с определёнными оговорками, подтвердив свою жадность. Короче говоря, закончилась гражданская война, грозившаяся перерасти в нечто более масштабное. Собралось большинство командиров войск, среди которых, конечно, была и парочка князей тьмы.       Молох был вхож в этот круг, а потому его избранник вызывал косые взгляды. Вельзевул, высокий худощавый блондин с ледяными глазами, смерил Люциана высокомерным взглядом сверху вниз, когда тот стоял рядом с Молохом по просьбе… приказу последнего. Моргенштерн не показывал вида, что ему не комфортно, но Молох чувствовал неладное, а потому вскоре конфликт быстро разрешился.        — Молох… — с раздражением обратился Вельзевул, пальцем указывая на Люциана. — Это что?        Главнокомандующий с промедлением и молчанием сделал глоток из бокала с охлаждённым виски. После этого он красноречиво посмотрел на бокал, громыхнув льдом, а потом резко сжал его, не обратив внимания на вонзившиеся в ладонь осколки. Лицо Моргенштерна вытянулось, и он отвернулся, чтобы куда-нибудь увильнуть, желательно в общество дам, однако другой рукой Молох его ловко удержал за шиворот, мол, «куда собрался, голубчик?».        И голос его был низким, ржавым болтом вворачивающимся в голову.        — Это — твоя голова, Вель, — и главнокомандующий хищно улыбнулся.        Вельзевул презрительно фыркнул, взглядом пообещав обязательно поговорить на тему угроз, однако в более интимной обстановке, и отошёл, в задумчивости потерев ладони в кристально чистых белых перчатках.        — У тебя будут проблемы, — с лёгким укором произнёс Люциан, когда они с Молохом отошли на балкон, подальше от ненужных глаз.        Моргенштерн держал главнокомандующего за руку и осторожно вытаскивал осколки, придерживая их своими длинными чёрными когтями. Стекло выходило из ран, и начинала сочиться кровь. Люциан утирал её носовым платком, изрядно помятым, однако чистым.        — Одного этого зубоскала мало для меня, принцесса, — Молох наблюдал за процессом с любопытством, будто видел или испытывал такое в первый раз. Главнокомандующий с удивлением отметил, что раньше никто на его раны большого внимания не обращал. Само как-то затягивалось.        — У него есть связи, — хмыкнул генерал. — Натравит на тебя других князей тьмы — и пиши пропало, — когда осколки кончились, включая самые маленькие, слабо поблескивавшие в рваной ране из-за неяркого лунного света, Люциан перевязал ладонь Молоха галстуком.        — Может, хотя бы тогда наконец будет весело, — главнокомандующий ухмыльнулся, покосившись на банкетный зал.       Вся эта светская мишура вызывала у него ярчайшее отвращение; никогда ему не хотелось так сильно спровоцировать какой-нибудь конфликт, как сейчас. Он ощущал себя угодившим в паутину и желающим поскорее от неё избавиться, чтобы вновь обрести способность ясно видеть. Соблюдение манер, взаимная лесть друг другу — ничего более отвратительного, по его мнению, придумать было нельзя. Ну, разве что, мелодраму ещё. Она в его личном рейтинге занимала первое место по омерзительности.        Но это не мешало ему опереться локтем о каменные перила, вытесанные из холодного серого камня, и привлечь к себе Люциана. Генерал тихо хмыкнул и встал на мыски, чтобы оказаться на одном уровне с главнокомандующим. Ночью по адскому плато блуждали ленты прохладного ветра, порой обвивающие и возвышенности вроде этого балкона. Однако Моргенштерн не чувствовал прохлады, когда прижимал ладони к груди Молоха. Он вообще переставал что-либо чувствовать, кроме прикосновения шершавых губ к своим и ладони главнокомандующего чуть ниже поясницы.       Поцелуй получился настолько мягким, что не донеслось ни звука. И по мере уменьшения дистанции он становился всё интимнее. Люциан всё больше обнимал Молоха за пояс, а он, в свою очередь, поднимал руку вверх и поглаживал своего мальчика по затылку.        Стоит сказать, что в тот вечер на главнокомандующем был жилет. Не просто так. Он начал его носить ровно с того момента, как Люциан подарил ему карманные часы с кровцом — драгоценным камнем, добываемым в фамильных копях Моргенштернов. Ходит легенда, что своему происхождению камень обязан большому скоплению крови в земле из-за междоусобиц кланов этого рода. Ну, и из-за частых войн в целом. У часов была длинная серебряная цепочка и корпус из того же металла. Цифры — выполнены готическим шрифтом, а стрелки — тонкие и витые. Молох, похоже, воспринял это неплохо, раз уж теперь они почти всегда с ним. Раньше время его не интересовало совсем.        Люциану, конечно, напоминание о Молохе не требовалось, потому что шрамы — идеальное подтверждение наличия между ними отношений. Однако главнокомандующий не смог остаться в стороне. А потому на пальце Моргенштерна красовался перстень с печатью. Как обещал Молох, если между ними произойдёт какая-нибудь крупная ссора или, например, Люциан вздумает ему изменить, кольцо якобы отреагирует и прикончит демона на месте. Моргенштерн посчитал этот подарок не то что бы очень романтичным, однако был обрадован таким вниманием.       К тому же наличие кольца было неплохой отсылкой к браку. На печати красовался герб, открывавший Моргенштерну все двери. Некоторые, завидев печать, отходили от него, понимая, какие неприятности может сулить знакомство с наречённым главнокомандующего. В такие моменты Люциан усмехался, потому что кольцо пугало демонов низших уровней не хуже, чем сам Молох собственной персоной. Конечно, Моргенштерну было бы приятнее, если бы так опасались его самого, однако ничего не поделаешь. Если бы Молох заметил отсутствие кольца, то Люциан бы неминуемо заметил отсутствие одного из любимых пальцев.        И сейчас я сижу и заполняю бумаги, надев очки для чтения, потому что главнокомандующему, понимаете ли, некогда. Раньше мои задания варьировались от заказного убийства до доставки срочных приказов. Теперь же я был вынужден выводить закорючки на языке огня, недавно выученном, чтобы дать возможность Молоху посидеть вечером на диване с Люцианом на коленях. Моргенштерн с упоением рассказывает ему о чём-то, в то время как главнокомандующий не вслушивается, но довольствуется просто присутствием любовника и наличием его в пространстве.       Он как бы сообщал своим видом: «Неси любую ерунду, главное — говори». Да, пожалуй, многовековое одиночество было ему в тягость, пусть он никогда этого не показывал. Я ни разу не слышал, чтобы Молох жаловался на что-то. Максимум — заметка на предмет избалованных суккубов, которых он одалживал у Азазеля. Мол-де молоденькие бездельники слишком нежны и трепетны, зато кричат во всю глотку. Мне приятно, что теперь, обладая навыками профессионального убийцы, я, по крайней мере, перестал мыть пол. Пергаменты кажутся мне милее вонючей половой тряпки.        И отпала надобность забирать хладный труп из постели главнокомандующего до того, как он проснётся, чтобы не получить по чешуйчатой голове. Иногда я могу по привычке зайти и проверить, так ли всё, как угодно командиру, и обнаруживаю, что, пожалуй, лучше сложиться не могло. Молох спит на спине, раскинув руки, немного хмурый, как будто чувствующий чужое присутствие, а рядом с ним — Люциан.       Обычно генерал спит на груди, обнимая главнокомандующего, или на плече, тоже лёжа довольно близко. Изредка Молох, почувствовав, что рука или плечо затекает, поворачивается на бок, к генералу лицом, и тогда они оба дремлют в объятиях друг друга. Сложно сказать, является ли такое осознанным. Но даже бессознательное в такой ситуации меня устраивает. Приятно, когда два важных в твоей жизни демона ладят, пусть это и усложняет этическую сторону моей профессии.        Однако я очень надеюсь, что не случится так, что мне придётся выносить оттуда чей-нибудь труп. В конце концов, Люциан должен понимать, с каким огнём играет на самом деле. И как мучительно больно будет заживо сгорать, чувствуя каждый лопающийся волдырь.       Он расположил к себе одного из самых опасных и неадекватных демонов в Аду самым ненавязчивым образом. И я надеюсь, что волосок, на котором висит изящный хрустальный фужер, никогда не оборвётся.        Но, кажется, мне пора. Я по звукам слышу, что здесь меня быть не должно. Звенит пряжка ремня, и я должен успеть уйти, пока этот звук не стихнет. Торопливо хватаю папки под мышки и ухожу, забрав, что успел.        Иногда кажется, что в клетке с голодным тигром было бы гораздо безопаснее.