Не больно

      — Почему? Мэри морщится, впиваясь ногтями в собственную кожу, оставляя мутно-багровые следы на будто фарфоре. Она хочет заплакать, но ни единой прозрачной капли наружу не вырывается, хотя у Евы когда-то получалось. Ева, Ева, Ева, Ева… Ты не лжёшь мне, правда? Мы будем друзьями, правда? — Ты не достойна её, Мэри. Подделкам не место среди живых. Девочка поднимает голову. Отчего-то больно в груди становится, когда причиной дикого сердцебиения обнаруживается такой отвратительный юноша, как Гарри. Именно он забрал у неё этот хрупкий лучик надежды, эту искристую алую розу с волосами, словно самый лакомый на свете шоколад. Как же она его ненавидит. Как же она его любит. — Убирайся! — оглушительный свист рассекаемого воздуха оповещает о том, что мастихин в руках Мэри в любую секунду может изрезать все гладкие лепестки. — Я не хочу тебя видеть! Уходи отсюда! — Мэри. — Лёгкое прикосновение губами к тыльной стороне ладони, так, что острое лезвие невольно царапает щёку, пачкаясь в рубиновых каплях крови. — Мэри. Девочка уже перестала что-либо понимать. Она только совершенно удивлённо хлопает кукольными ресницами и наблюдает за каждым его действием, зная, что когда-нибудь всё хорошее обязательно должно закончится. Может, следует прервать всё это сейчас, не дав надежду на продолжение? Только в грудной клетке будто кости несуществующие разом переломались, раскрошились в мельчайший порошок, который так и хочется опустить в вазу с водой, на секунду заглушая противную боль. Каблук совершенно настоящей туфли надавливает на стопу Гарри, заставляя того согнуться пополам и упасть, зажмурившись от слишком острых ощущений. Мэри хочет, чтобы он почувствовал всё, что она могла показать. — Я заставлю тебя умирать, — шепчет она, придавливая к горлу юноши лезвие мастихина, — Я посыплю твоё грешное тело лепестками этой красивой розы, я буду смеяться, я буду заставлять тебя смотреть на то, как она осыпается. Ты заслужил всё это, ты обязан вытерпеть это так же, как терпела я! Мэри, будто обезумевшая, со всей силы толкает обессиленного «возлюбленного» в грудь. Ей очень тяжело разобрать каждое своё действие, малейшее движение сливается в сладкий туман и застилает глаза своей приторной пеленой. Она знает, что у него всего пять лепестков. Она знает, что он ни на что не способен. Ей нравится. Девочка не разбирает, куда приходят удары рук и ног. Всё, что управляет ей сейчас — жгучая ненависть, желание убить, растоптать, заставить кричать и умолять о пощаде. Но Гарри всё ещё держится, даже не думая ломаться. И тогда Мэри снова беззвучно кричит, направляя рукоять мастихина под рёбра, оставляя горькие синяки. Он не умрёт, пока цела роза. Именно из-за этой чёртовой розы она смеётся, закрывая лицо окровавленными ладонями. — Да что ты знаешь? — в сумасшествии шепчет она, пытаясь нормализовать собственное дыхание. — Ты был рождён не один. С тобой были мама и папа. А где мой папа? Где? Где мой отец? С новой силой её ногти царапают ладони, на что Гарри больше не отвечает, только изредка подрагивает, открываясь для новых, более болезненных ударов. — Он бросил меня, — продолжает девочка, боясь ненароком ослабеть, — Он оставил меня в этом прогнившем мире, в котором я была обречена на смерть! Мэри перестаёт бить. Она лишь спускается вниз по стенке, сжимая в дрожащих ладонях стебелёк синей розы. Смотрит на эти лепестки, пытается бороться с желанием вырвать их, но проигрывает. Раз. Синий кружок падает на ледяной пол фальшивой галереи, и тело мальчика чуть выгибается в неестественном виде. Два. Ещё каких-то три лепестка осталось сорвать. Мэри не торопится. Она наклоняется к нему, видя расплывчатую фигуру Евы за углом, и осторожно касается своими губами его губ. Почти ласково, передавая всю боль и кошмар. Такие ненастоящие. Такие живые. Три. Третий лепесток летит вниз. Ева закрывает губы пальцами, чтобы не закричать, но резвые струйки слёз предательски её выдают. Четыре. Гарри почти не дышит. Мэри начинает тихо смеяться, как и обещала. Пять. — Ева… Шепчет юноша. Шепчет и затихает. Он уже не увидит, как на его лицо падает вихрь индиговых лепестков, уже не почувствует их холод и липкость, только поймёт, что всё тело обволакивает успокаивающая тьма. Всё, что он хотел — подарить счастье. Даже такой, как она.