Амеба. Тобиас Снейп.

Утро было хмурым. Сегодня мне на работу. Откровенно говоря — страшно. Я в чужой стране, в чужой семье, в чужом теле. Но сидеть в комнате еще страшней. Боюсь, что сойду с ума. Сознание было расслоенным: я и Тобиас и Гена одновременно. Но все же, Гены во мне было больше. Выбрившись старой туповатой бритвой, сполоснувшись и переодевшись в рабочую, чуть сыроватую робу я спустился вниз. На кухонном столе меня ждал завтрак — переваренные макароны, тосты и жареное мясо. Плохо прожаренное мясо. Молча, проглотил эту, не совсем вкусную еду и отправился на работу. Почти месяц прошел как в тумане. Утром я завтракал, отправлялся на работу, где целый день бегал с ключами и отвертками наперевес, чиня ломающиеся прядильные установки. Вечером шел домой и ложился спать. В выходные бродил по городу и пытался привести свои мысли в порядок. Коукворт был небольшим промышленным городом, большая часть населения которого работала на фабрике. Наш дом находился в рабочем квартале, но не в трущобах — грунтовая дорога, маленькие магазины, тесные дворики. В Казахстане полстраны так живет. Тобиас считался хорошо зарабатывающим мужчиной с неплохим домом, и прибрать его к рукам хотели многие дамы. Нам в Союзе постоянно говорили, что в Европе хорошо живут. Врут. В конце шестидесятых жили плохо. Много мусора, раздолбанные автомобили, крысы, жуткая антисанитария. Экономили на всем — тепле, гигиене, одежде. А еще есть закон, запрещающий топить углем, точнее запрет идет на черный дым из труб. Поэтому в домах холодно. Температура градусов двадцать — это роскошь. И кто там еще говорил, что в Союзе плохо жили? Верните меня обратно в Союз! Меня звали выпить какие-то забулдыги, звали девочки, приставали «друзья». Кому-то говорил, что мне некогда, кому-то, что плохо, а кому-то вообще ничего не говорил. В той книжке девушка сразу начинает действовать, влезает в каждую дырку и становится, чуть ли не правителем. А я? А мне бы просто жить. Синдрома Наполеона у меня нет. Мое общение с Эйлин ограничивалось фразами «Я ушел», «Я пришел». Завтрак и ужин всегда ждали на столе, обедал я в заводской столовой. А с ребенком пока не пересекался. Моя рабочая одежда была всегда чистая, постель заправлена, посуда вымыта. Порядок в доме был «по-верхам». В углах скапливалась пыль и висела паутина. Жена постоянно лежала на диване и смотрела в потолок, изредка ее можно было увидеть за просмотром телевизора. Смотря на нее, казалось, что она глубоко больна — слишком худая, слишком молчаливая, слишком… все слишком. Как сказала бы моя вторая дочь — Света: «Депрессия во всей красе». Судя по воспоминаниям Тобиаса, по моим воспоминаниям — она ведьма с палочкой. И сын не мой. Хотя, почему не мой? Он на меня похож, а что родился раньше срока — так кто жену в живот пинал? Ведьма — ну и что? Вон у нас на окраине деревни ведьма Аксинья жила. Нормальная баба — всегда поможет, вылечит, порчу и сглаз отведет, да и в постели ничего так была. Может, у нее тоже палка была, да мы не видели? Как там мои девочки? Хоть и взрослые, а все равно страшно. Для меня они постоянно маленькие дети, сколько бы им не было. Гуляя по улочкам города — вспомнил, что произошло с моим прошлым телом. Напившись, я, как человек с образованием электрика, полез в щиток, а то свет тусклый. Видимо меня хорошо приложило, что я сдох и оказался здесь. А может, Тобиас там, вместо меня? Да не-е-е, воспоминания-то его у меня есть. У Эйлин был шок, когда я ей всю получку отдал со словами: «На еду и остальное». Раньше, Тобиас, ничего не давал, считая, что ведьмы воздухом питаются. Смотря на жену — сердце кровью обливалось. Она ведь совсем еще девочка, ей и тридцати нет, а выглядит как старушка. Ребенка я видел всего раза три — вечером, когда приходил с работы, а Северус смотрел телевизор. Перемены со мной заметили все, включая начальство. Отговорился проблемами в семье из-за денег. Посочувствовали, прибавили зарплату. Эйлин было все равно. Не пристает супруг, долг не требует и ладно. За этот месяц я не взял в рот ни капли спиртного. Не хотелось. Странное оцепенение стало потихоньку спадать — я неплохо ориентируюсь в этом мире, в этом теле.  — Эйлин! — крикнул я с порога, вернувшись в пятницу с работы,— я дома. Передо мной возник ужин — пастуший пирог и чай. Женщина мыла посуду. Ребенок смотрел телевизор.  — Северус поел? — спросил я.  — А? — переспросила она.  — Ребенок ел? — я повторил вопрос.  — Н-н-нет, — запинаясь, ответила женщина.  — Северус, — крикнул я на весь дом, — бросай свои мультики,  иди есть! Мальчик быстро вскочил и вприпрыжку направился к нам. Перед ребенком возникла тарелка с пирогом и кружка чая.  — Сама поешь, — остановил я женщину, которая собиралась опять мыть посуду. Ужин проходил в молчании нарушаемый только звуками из телевизора, где Томас гонял Джерри. Первым с едой справился ребенок и опять уселся у экрана. Минут через десять я плюхнулся рядом с ним на диван. Если пацан и удивился, то виду не подал, продолжая смотреть мультфильм. Том и Джерри сменился на Скуби-Ду, а затем на какую-то ересь.  — Северус, милый, пора спать, — нежно проворковала женщина ребенку.  — Хорошо, мама, — ответил он и опасливо покосился на меня.  — Иди, — кивнул я. Через полчаса Эйлин вернулась и села в кресло. По телеку шла какая-то политическая передача.  — Иди наверх. Я еще посмотрю. Девушка встала, ссутулилась и обреченно поплелась наверх. «Идти наверх» в этой семье означало готовиться к сексу. Ее муж был редкостной скотиной, который не считался с мнением жены, а супружеский долг брал силой и во все места. Пока ребенку не исполнилось пять — он даже его не стеснялся и задирал подол супруге, где хотел. Когда ребенок подрос, то отправлял жену в спальню, где всю ночь творил, что ему вздумается. Мне же было противно от таких воспоминаний, а что самое странное, сейчас секса не хотелось совсем. Через полчаса я выключил телевизор, растянулся на диване и уснул.