В последнее время...

На следующий день дед, хмурый и неловкий, протянул мне потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте. — Он оставил. Для тебя. Просил не читать при всех. Это были не дневники. Это были письма. Письма, которые он писал ей на протяжении всей жизни, с того самого момента, как сны начались. Сначала на бланках гостиниц во время гастролей, потом на листках из блокнота, в последние годы — дрожащей рукой на обороте рецептов. «Сегодня на концерте в Сеуле увидел в первом ряду девушку с твоими глазами. На секунду сердце остановилось. Но это была не ты». «Женился сегодня. Ми Ён добрая. Я думал о тебе, когда говорил «да». «Родился сын. Назвали Бёль. Когда он плачет, у него такие же, как у тебя, морщинки у глаз. Смешно, да?» «Похоронил Ми Ён. Теперь мы с тобой в одной лодке — одни». «Кажется, время почти кончилось. Боюсь тебя не дождаться. А ты всё не приходишь. Или я просто уже не там, где ты меня ищешь?» Последняя запись была сделана карандашом, датирована днём перед их приездом: «Сегодня ночью ветер был особенно тёплым, и тюль колыхалась так, как будто ты уже здесь. Я так устал ждать, что, кажется, наконец-то перестал. И вот тогда, наверное, ты и появишься. Законы жизни ироничны». А в кармане пиджака, который он оставил на вешалке, я нашла билет. Билет на тот самый, их самый легендарный концерт, о котором говорил дед. На обороте было написано: «Для неё. Если она придёт». Я положила билет между страницами тетради и закрыла её. Теперь мы были квиты. Он ждал меня всю жизнь. А мне предстояло прожить свою, неся в сердце эту встречу — самую долгую и самую короткую любовь, которая опоздала на целую жизнь, но всё же нашла нас. Я никогда его больше не увижу. Но теперь я точно знала — мы нашли друг друга. Просто в самом конце книги, а не в её начале.