Sugar Daddy

Мелкий летний ветерок осторожно суетил ветки вместе с их листьями, создавая приятный шуршащий звук, который не могли перебить даже тихие разговоры из разбитой на заднем дворе палатки. Было уже далеко за одиннадцать. Звёзды хаотично, но всё же по определённому порядку разложились на бездонном чёрном фоне, делая небо не таким уж и пустым, если не переполненным. Ветер то утихал, то возвращался, пока то же самое происходило со светом фонарика, освещающим палатку изнутри: то он появлялся, давая возможность разглядеть силуэты двух маленьких людей, то исчезал, пока при его отсутствии понять, есть ли кто-то в палатке можно было по тихому смеху и осторожному шёпоту внутри. Двое ребят, решивших проверить себя на смелость, оставаясь на ночь почти что на улице, взяли друг друга на слабо, при этом одновременно вздрагивая при каждом внезапном, но естественном звуке снаружи, невольно успокаивая друг друга, оживлённо оправдывая каждый прилив страха и, в общем, всеми силами пытаясь показать себя смелыми. Их мотивы были слегка забыты, стоило сонливости взять гору, благодаря чему мальчишки, загораживаясь от внешнего врага горой комиксов и другими ништячками, прихваченными на ночь, осторожно легли как можно ближе друг к другу, всё ещё перешёптываясь обо всём, о чём только можно перешёптываться. Наконец вскоре их диалог состоял лишь из попыток что-либо уточнить, пока сон полностью не поглотил собой сознание. - Том, ты спишь? — осторожно перебирая пальцами по поверхности ткани, спросил юный Ларссон. - Не-а, — выдавая себя последующим зевком, Том на время затих, после задавая ответный вопрос, — А ты? Так по несколько раз, через каждые пару минут, пока формулировка вопроса не дошла до самого настоящего "Ты ещё со мной?" и почему-то полного и ясного "Да, я ещё с тобой". Стоило им полностью убедиться в правдивости ответов друг друга, уснуть смогли по-настоящему одновременно, даже не услышав, как обеспокоенный родитель всё таки решил проверить сохранность своего ребёнка и его лучшего друга, за которого был ответственен. Хотя, их положение по типу "Не отпущу, не отдам" могло полноценно ответить на вопрос о порядке. Начальные классы. Первые симпатии, новые эмоции, девочка, идущая с Томасом за руку - это слишком сильно давило на Ларссона, оставшегося в стороне из-за своего неподобающего поведения. Скорее, во всём виновато отсутствие воспитания. Родителям на Торда плевать. Том был вполне спокойным, его характер всё ещё только начал формироваться, но многие уже делали поспешные выводы, подмечая, что тот вырастет хорошим и скромным, каковым сейчас и является. То ли из-за того самого поведения, то ли благодаря небольшой аномалии на лице его облепили дети, в основном задавая вопросы о глазах и, конечно о том, настоящие ли они. Взбесившись тому, что его друга уже пару дней подряд нагло забирают, Торд схватил того за руку с немым «ты должен быть рядом» и потащил к себе, зная, что Томас не будет возражать. Мальчишка был слишком удобным в дружбе, а Ларссону это было только на руку, ибо другие с ним бы, увы, не прижились. Спустя несколько отказов лишним детям в общении, отношение к Риджуэллу поменялось, чего тот не очень-то и замечал. Не замечал, пока это не стало видным на формирующимся подростковом теле, в виде ссадин и синяков, которые они сероглазым получали если не каждую неделю, то каждый месяц от своих сверстников, являясь видными отбросами. Со временем парни и сами начали огрызаться, ограничиваясь уже как минимум тремя днями без стычек, а потом - лишь двумя. Но пыл обеих сторон угас, стоило кое-чему случиться. Прерывая один из уроков, в класс зашла завуч и с каким-то сочувствием попросила Риджуэлла пойти за ней, напрягая этим даже его русоволосого соседа по парте, беспардонно спросившего о причине такого внезапного интереса к Тому: «Он же ничего не сделал, я всё время был с ним». Это позабавило, но... Молчаливый поход по пустому коридору сам по себе навеял мысли о проблематике дальнейшего разговора . Далее - кабинет директора. Объяснение, молчание, чужое бесполезное сочувствие, замедленное осознание, преждевременное смирение, сменившееся истерикой и желанием исчезнуть из чужих глаз как можно быстрее, лишь успев ступить шаг за предел того блядского кабинета. Тогда Риджуэлл нёсся домой со всех ног, даже не собираясь слышать того, кто звал его вслед. Даже не думая о том, что тот человек не остановился даже перед дверью не своего дома, смело оказываясь внутри. И лишь наконец решаясь лить слёзы в несчастную простынь родительской кровати, чувствуя, как чужие руки надёжно обхватывают тело, а не менее грустное лицо утыкается где-то сбоку, верно и понимающе дожидаясь всего того, что за эти дни ещё должно случиться.

***

Сигарета, передающаяся по кругу с рук в руки, с губ в губы, с небольшими затяжками и последующим беспричинным смехом оказывалась то у одного, то у другого. Благодаря её наркотической особенности, тела, находящиеся в небольшой гостевой комнате чьего-то дома казались заторможенными, но их самих это не волновало. В воздухе уже негде было развеяться сизому дыму, обитающему над головами нерассудительных подростков, что, опять же, никого не колышет. На одном краю дивана сидел Риджуэлл, передающий маленький удлинённый свёрток бумажки уже без того весёлому парню, и всё ещё не понимающий, что он здесь забыл. Это изначально было плохой идеей, но вот сейчас Торд, который и затащил его сюда под предлогом "Тебе, хмурому, нужно развеяться", уже полностью не соображал, потому и вёл себя подобающе тому, при сравнении с кем Том запнулся. Кто-то небрежно прижимал Ларссона к себе, что-то шептал и заставлял смеяться, не замечая, как до ненормальности-чёрные глаза презренно за этим наблюдают. Наблюдают за застывшим выражением лица и серыми глазами, белки которых ярко залились красным, а так же за расфокусированным взглядом, с этой странной, беспричинной и, казалось бы, невольной улыбкой, временами наводящей сожаление. Своего выражения лица Том так и не менял: был сфокусирован лишь на одном, сидел без лишних движений, бесшумно дышал. Позже на пару минут закрыл глаза и чувствовал, что в таком положении всё происходящее принимается определённо проще. Сидеть в компании совсем незнакомых людей, которые занимаются тем, о чём родителям говорить не стоит, было скучно и вливаться в их компанию совсем не хотелось, из-за чего, наверное, вскоре Томас заметил отсутствие того, кто и затащил его сюда. Не было и "хозяина" дома, так что рассудив мутной головой, Риджуэлл неумело поднялся и отправился в комнату парня, который вроде как приходится ему кузеном, но эта информация совсем ничего не меняла. Голова почти не варит, в глазах всё плывёт, ноги словно ватные, а тело дрожит от эйфории, но Томас не из тех, кто злоупотреблял, так что подобная реакция его тела удивила. К тому времени, когда черноглазый достиг своей цели в лице серой двери, он едва не забыл, зачем так далеко и тяжко шёл. Слышались совсем слабые шорохи, голос, приказывающий перестать ёрзать и невнятные стоны. Это, конечно, привлекло внимание, даже слегка отрезвило, заставляя прислушиваться и забывать дышать, но полностью ему не вернуться в привычное состояние. Выждав ещё немного, Том открыл дверь как можно тише, что дало ему возможность насладиться видом на пару секунд дольше и больше времени на размышление. Но с самого начала он был недоволен атмосферой, а то, что он видел, совсем не вызывало восторга. На кровати, что была не застелена с самого утра, под телом того самого кузена ленивым и обдолбанным бревном валялся Ларссон, он и издавал звуки, подобно умирающему, но сопротивления не было никакого, только лепет и будто по-младенчески заинтересованные прикосновения к лицу и плечам парня. Кажется, Том слишком долго поднимался на второй этаж: Ларссон был почти без одежды, только футболка, задранная на груди, джинсы, висящие разве что на одной ноге, смятые в непонятную кучу, и трусы. Том, конечно, предполагал, что они захотели уединиться, но чтоб любовь зашла настолько далеко - нет. Однако мысли о том, что они просто взаимная парочка голубков было сломано едва понятным "Пожалуйста, прекрати, не трогай". Это было последней относительно адекватной фразой, которую он слышал от Ларссона, и был замечен. Что-ж, сюрприз не удался слишком огнемётным, но Томас знал, зачем пришёл и ударил парня по лицу, отчего тот повалился на бок, а у черноглазого было время на то, чтобы схватить рогатого и убраться отсюда прочь. Пока он тащил Торда на кухню, где совсем никого не было, а разместить тело он собирался прямо на столе, Томас заметил, что на ногах паренька было очень много синяков, ссадин и шрамов. Это напрягало, заставляя заглянуть под футболку, выслушивая какой-то невнятный лепет вперемешку со смехом. Он всё-таки ничего не понимает. Картина там лучше не была: яркие синяки, несколько пластырей - всё это выглядело больно. Конечно, Торд говорил ему о том, что отец не отказывает себе в рукоприкладстве, но он в самом деле не думал, что это происходит так часто и с такими последствиями, надеясь на подзатыльник раз в неделю. Надев на него штаны, Том так и оставил Ларссона лежать на столе, усевшись на стул рядом. То ли эффект уже сходил, то ли ему просто совсем не подходил этот вид расcлабона, потому что голова начинала гудеть и просить сна. Алкоголь нравился ему намного больше.

***

Отвратительно жалко эти серые глаза заливались слезами при каждом ударе. Злой пьяный мужчина будто совсем забыл о том, что предмет болезненного наказания - его сын, а, может, наслаждался этим , потому что только его сын не будет жаловаться тем, кто сможет помочь ему освободиться. Весь в мать. Ларссон старший довольно часто звал своих друзей домой, чтобы выпить, обсудить свои «взрослые» проблемы и, как это часто бывает, громко и беспричинно критиковать Торда, который то и дело делал что-то не так. Будь то «неправильная» походка, «немужицкое» поведение или красные от слёз глаза. Однако в этот раз отец был слишком зол, чтобы разделять наказание своего отпрыска с кем-то ещё. Причиной, которая послужила возможностью устроить «исправительное» избиение, была пачка сигарет, которой парнишка совершенно случайно посветил перед учителем. Дело дошло до директора, а там и отца вызвали. Пообещав решить эту проблему, мужчина, конечно, имел ввиду то, чем он занимается и так каждые выходные. Но сегодня он позволял бить мальчишку по лицу, совсем не слушая его просьбы остановиться. Он никогда не слушал. Когда тело болело и было обессиленно настолько, что Торд и подняться не смог бы, он прекратил. - Какой урок мы извлекли? — Это прозвучало тихо, но почему-то так пугающе. Отец присел рядом. - Я-я больше не б-буду. Заплаканный рваный голос, который сегодня больше не покажет себя, доказывал жалость этого тела. Но оно и очевидно, потому что не каждый может позволить себе быть настолько смелым, чтоб пойти против того, кто содержит и даёт деньги на обеды. Томас узнал об этом, сразу же после того, как Торд остался один в комнате. Казалось бы сухие слова о том, что нужно рассказать людям, но они заставляли Ларссона плакать ещё и в трубку. А после ещё ночь долгой переписки, в которой Том старался отвлечь парнишку от происходящего с ним. Начинались длинные выходные за счёт какого-то праздника. В таких ситуациях отец запасался мазями и алкоголем, потому что удовольствие удовольствием, а в школу сын пойти должен чистым от столь сладких отметин.