Sugar Daddy

Ларссону двадцать, а он всё ещё является отбросом, не нашедшим своего места в жизни. Хотя, если самое предельное и тёмное дно - это его призвание, то на своём месте он оказался уже с рождения.

Чёрная кожаная туфля вдавливает лицо молодого парня в твёрдый деревянный пол так нещадно и грязно, но настолько привычно и знакомо, что тот то и делает, что с истощённым видом закатывает глаза кверху и дёргается после каждого неудобного натиска. В воздухе витает взаимная ненависть вместе с обоснованным чувством превосходства, в комнате проносятся определённые заевшиеся фразы, а на полу хаотично размазывается и неприятно застывает алая кровь, которой с такими темпами в хрупком теле, кажется, остаётся критически малое количество. Если на одной части лица останутся пятна от неё же, то на второй окажется покрасневшая отметина и немногочисленная грязь от подошвы идеально отполированной обуви. Нога давит на щеку слишком сильно, потому смесь спермы, слюны и крови обильным количеством вытекла из уголка приоткрытого рта, ещё больше пачкая и парня, и пол. - Cволочь, – сжав свои кулаки из-за приятнейшего осознания власти, мужчина скривился в немногозначительной улыбке. Такие слова Ларссон слышал предельно часто и уже выучил то, что их распределял особый тон. Подобное можно говорить и с игривым настроением, и со злостью, с причиной и без причины, заслуженно и незаслуженно, а при этом остаётся лишь гадать, его взяли за волосы, чтобы ударить, или просто припугнуть? Иногда он угадывал и был готов к боли, а часом слишком наивно расслаблялся и получал боль вдвойне: ведь успеть среагировать и даже удариться локтями – это всё же лучше, чем смачно впечататься затылком в твёрдый пол. Определённо. - Я же сказал не выплёвывать, - нога была медленно убрана с чужого лица, после чего мальчишку настойчиво перевернули на спину, благодаря чему «папочка» открыл себе вид на последствия своих развлечений: прекрасным зрелищем был не вид полностью оголённого, хрупкого, измученного и избитого тела его послушной шлюхи, а именно та послушность и полнейшее смирение, что только и соблазняли сделать больнее и сломить его полностью. Так хотелось ударить эту еле улыбающуюся рожу ещё раз, так желалось убить его, как же сладко было пугать дулом без предохранителя, водить им по языку, пихать почти что в глотку и осознавать… Осознавать то, что этого идиота не сломить: прошлое его слишком потрепало, на себя ему стало слишком плевать. Просить он не собирается. Судорожный шумный выдох слышался сигналом к небольшому перерыву, отчего Торд ощутимо вздрогнул и уже мечтал о своих заслуженных деньгах, бинтах и промывке. - Уберись здесь, - мужчина наконец убрал свою ногу и застегнул ремень, с неким отвращением посматривая на паренька, так старательного пытающегося встать. – Я отвезу тебя домой, шлюха. Домой? Эта небольшая однокомнатная квартирка в какой-то богом забытой части города не может называться домом. Она – это коробочка, в которую хозяин кладёт свою вещь после использования, и именно там ей приходится ждать возвращения папочки. Торд не жаловался, потому что это наверняка лучше, чем ничего: у него есть собственная квартира и возможность покупать любимые сигары, пока всё это он получает лишь за свои страдания. Да, не очень равномерный обмен, но всё же никто не спрашивал, устраивает ли его это. Никто не спрашивал, хочет ли Ларссон вообще быть в живых после всего того, что приготовила ему жизнь, а ответ был прост и естественен - совсем нет. Но при всём этом единственная его попытка покончить с жизнью произошла в тот злополучный вечер после увлечённо избиения ненавистным родителем, а спасла только одна единственная мысль о человеке, который казался самым надёжным в жизни сероглазого. И даже сейчас воспоминание о нём заставили парня застыть в своих мыслях и серьёзно задуматься о том, что вот-вот всё повторится. Сейчас он зайдёт домой, засядет в ванной, распечатает давно приобретённое лезвие, и... Он и не заметил, как чёрная машина уже неспешно подъехала к многоэтажному жилому дому, временно паркуясь у подъезда. Было странно видеть выходящего из неё, временами потрёпанного, небрежно залатанного молодого парня в мешковатой для него одежде и не подметить, что выглядит он более, чем истощённо. Торд вышел предельно осторожно, так как за любое пятно или лишнюю пылинку в машине можно получить по роже. Парень кратко глянул на бардачок и почувствовал подступающий к горлу ком, вспоминая, как недавно таки задел его ногой, оставив определённой формы след, но даже за такую случайность его до омерзения грубо вдавливали в сидение, заставляли сдерживать крики и после, долгое время дрожа в ванной, чувствовать себя мерзко изнасилованной шлюхой: всё вроде по обоюдному согласию, но что-то было не так. Интересно, что же? - Мелкий, чего застыл? – в чужом голосе чувствовался издевательский тон и некое, почти что беспричинное раздражение, что уже могло порядком взбодрить. А «мелкий» - это поверхностное понимание разницы в возрасте: она была видна, но никого это не волновало. Никого из тех, кто даже не спрашивая о возрасте, давал ему отсасывать за пару несчастных купюр в кабинке фуры на какой-то уже временем истощённой заправке, или втрахивал в стенку кабинки какого-то из общественных туалетов. - Ах, прости, – лишь услышав этот голос, Ларссон мигом отлип от двери и попытался держать улыбку, медленно её закрывая. - Пока-а. Успев лишь для чего-то помахать вслед рукой и мысленно подметить странное, непривычное чувство сожаления, парень привычно обнял себя руками и медленно двинулся к двери подъезда. Так не хотелось возвращаться в эту пустую квартиру и пытаться в очередной раз не разрыдаться при осознании всего того дерьма, что он натворил со своей жизнью. Полнейшая тишина в доме и заезженный запах табака давили, так как Ларссон настолько привык к сигаретам, что даже забывал открывать окно. Уже после нескольких шагов к нужному направлению, сероглазый дрогнул и обернулся, мысленно составив себе новый маршрут. Для этого он сделал шаг назад, полностью повернулся к многоэтажке спиной и почему-то побежал: вот настолько поскорее ему хотелось рассказать о том, какой он конченный мудак, выдавить из себя самую разнообразную палитру эмоций и на что-то отчаянно надеяться. На плохое или хорошее, хотя после переизбытка первого больше приветствовалось второе, учитывая, что тот, к кому он направляется, может устроить только нежеланное; самое, чёрт возьми, непредсказуемое. Хотя бы поэтому нужно приходить не с пустыми руками.

***

Звук копания в замочной скважине, поворачивание ручки, неспешное открывание в двери и взор чёрных глаз на внезапного нарушителя тишины заставили Ларссона войти в ступор и на самом деле забыть, какого хрена он здесь делает. В этот момент он попытался догадаться не выглядит ли его рука за спиной слишком подозрительно. Там ведь была нервно сжата в ладони всего лишь бутылка виски, но Томас, кажется, напрягся пока что не из-за этого, хотя был всегда осторожен. Он с долей удивления рассматривал своего гостя и никак не мог выдавить из себя хоть какое-то предложение. Тому виной быстрое выпрокидывание из сна или действо сероглазого действительно на столько неожиданно, что дар речи временно испарялся. Кто знает, сколько времени они глазели друг на друга и чувствовали, как неловкость поедает изнутри, но первым всё же заговорил не самый смелый из них. Пробубнив скупое «прости» и после нервного кашля, спросив, можно ли войти, Торд только сейчас заметил, что нагло смотрит в чужие глаза, поэтому какой-либо жест казался лишним и нужно довольствоваться пока что данным положением. Впрочем, если углубиться, лишним было само его присутствие здесь: как он и думал, заметив, что ответ Риджуэлла затягивается, а взгляд отводится в сторону. Черноглазый таки подсмотрел, что же там у него за спиной, а мысленно подметив неплохой выбор, кратко присвистнул и кивнул головой в сторону квартиры, тем самым приглашая старого друга внутрь. Не то, что тот, конечно, ожидал, но он был чертовски рад. Они точно не знали, кем являлись друг другу, ибо эти отношения не могли иметь определённого названия. Они могли называться друзьями, при этом иногда давая волю желаниям, не характерным ни первому, ни второму. Эти желания преследовали их даже до сегодня, но парни не были против прелюдий и хотя бы нескольких глотков осмаливающего напитка, чтобы после ни о чём не жалеть и найти себе оправдание. Стоило лишь Ларссону запрыгнуть в чужие руки и почувствовать беспрекословную взаимность, то тут же ему стало откровенно похуй на последствия. Он чувствовал неописуемую нежность в поцелуе, таял от грубых, но одновременно осторожных поглаживаний и совсем не собирался отвечать на вопросы о ссадинах и синяках. Не до этого. Когда оба тела приземлились на мягкое кресло, парни поочередно сделали по несколько глотков из полупустой бутылки, вновь прижимаясь лицом к лицу, переплетая языки друг с другом и заимствуя влажность полостей ртов друг друга. Всё происходило затяжно, хотя делалось поспешно: так не хотелось потерять это до тугого узла в животе приятное чувство, что они готовы были разорвать свою одежду, или делать это в ней. Хотя, так и случилось, но только первое время, потому что после они как-то поняли, что в ближайшее время это явно не закончится, поэтому нужно подбирать как можно больше удобства. То ли в его поисках, то ли по чистой случайности и мотивах найти больше алкоголя, они забрели на кухню. Ларссону было всё равно на твёрдость стола и неудобное положение на его краю, потому что об этом он совсем не думал: мысли обитали только под образом возбуждённого Томаса и его попыток вдавить посильнее, войти поглубже, простонать потише. Последнее вкрай давило, так как его стоны были на вес золота, а Торд совсем не мог найти предлога, чтобы попросить не сдерживаться. Но он его таки нашёл, когда нещадно покусывал его шею и чувствовал полную власть над чужим телом, так сладко прогибающимся лишь от нескольких резких движений его руки. Это было крайне неописуемо и до боли одурманивающе. Том являлся его идеалом и он чувствовал, что будет жалеть о сложившейся ситуации в собственной жизни. Но сейчас было, опять же, похуй.

***

Было странно, но чёрноглазый позволил курить в квартире. Даже в ванной, в которой они сейчас и сидели, пытаясь не умереть из-за необходимого расслабления и неописуемого кайфа: курение после хорошо проведённого времени вместе. В их жизнях не было ничего лучше, чем этот момент, и оба, прекрасно это понимая, пытались насладиться во всю, подбирая всё до последней капельки. Сползая спиной по груди Томаса поглубже в остывающую воду, Торд прошептал тихое и малозначимое «спасибо», в ответ почувствовав слабый вздрог и менее ровный выдох. Этого было достаточно.