Пахнешь как космос

Адиль никогда в Бога не верил. И жил соответствующе. С жизнью у него в принципе не задалось. Жалелов прекрасно понимал, что он сам в этом виноват, но легче от этого не становилось. Не надо было бухать как черт. Не надо было нюхать в шестнадцать. Не надо было сбегать из родительского дома в поисках яркой жизни. Не надо было проклинать отца за то, что тот бил сына. Не надо было трахаться направо-налево. В общем-то, много чего не надо было делать, но Адиль делал. И теперь, когда ему уже совсем скоро, через пару лет стукнет тридцать, он живет в гараже друга, перебиваясь с водки на дешевое пиво. Жрать совершенно не хочется, проспиртованная печень вяло подаёт признаки жизни. Тусклая лампа накаливания, обделённая люстрой, скучающе подмигивает с низкого потолка. Адиль высокий, когда только переехал — бился регулярно головой, но потом привык чуть сутулиться, перемещаясь по своему скромному жилищу. Жалелов ни в коем случае не тунеядец — он ебашит, и всегда ебашил, несмотря на то, что бухает. Только вот удача к нему жопой повернулась, точнее не повернулась, а всегда так стояла. Адиль с трудом поднимается на кровати, садясь посреди сбитого в неравномерные кучи белья. Лампа начинает страшно раздражать больной мозг, а ужасающая тишина в голове только добавляет красок. Жалелов морщится, откидываясь назад и усердно залипая в потолок. Какое-то странное напряжение висит в ледяном воздухе. Гараж не отапливается, зимой тут дубак сатанический, благо Мирон обогреватель притащил. Собственно, Мирон этот гараж Адилю и отдал под жильё с барского плеча. Фёдоров тоже богатым не является, он преподаёт английский в университете, но у него хотя бы квартира есть. А ещё у него биполярное расстройство и молоденький парнишка дома живет. Блондинчик улыбчивый, Глебом зовут. Они с Мироном вроде как вместе, хотя Адиль не проверял. И Глеб этот вообще Жалелова боится и бегает от него, как от огня. Адиль себя страшным не считает, хотя допускает, что его вечно отсутствующее ебало дружескому настрою не способствует. Лампа начинает моргать чаще. Адиль вдыхает непрогретый воздух, чувствуя, как лёгкие заполняет зависший во всем гараже сигаретный дым. Потолок перечерчен трубами и осевыми конструкциями и вообще весьма уродлив. Жалелов выдыхает тяжёлый ком воздуха. Удар раздаётся так резко и громко, что Адиль едва ли инфаркт Миокарда себе не зарабатывает. Грохот оглушает, лампа лопается, осыпая казаха мелкими стёклами, благо он куртку с себя не снял и глаза по инерции рукавом прикрыл. Из какой-то прорвавшейся трубы на потолке с шипением шпарит дым. Адиль осторожно открывает глаза, щурясь в полной темноте. Глаза постепенно привыкают к отсутствию света. Стёклами засыпана вся кровать, сломанная труба повисла едва ли не до пола, а оттуда валит пар вперемешку с каплями кипятка. Но самое веселое — это человеческий силуэт, продавленный на железном потолке. — Суицидники хуевы, — хрипло выдыхает Адиль, закашливаясь и вылезая из постели. Ситуация, мягко говоря, стремноватая. Но человек, который ему на гараж упал, может ещё быть жив, а поэтому сходить проверить стоит, и скорую вызвать заодно. Адиль выбирается на улицу, захватив с собой стремянку и пролезая сквозь сугробы под маслянистым светом одинокого фонаря. Руки едва ли не примерзают к металлу на морозе, Жалелов с трудом карабкается на крышу, шатаясь от дешёвой водяры. Там уже отряхивается и замирает. На крыше, распластавшись безвольным телом, лежит нечто с крыльями. С огромными белыми крыльями. Адиль делает шаг навстречу. И ещё. Ноги разъезжаются на оледеневшей поверхности крыши. Он останавливается сравнительно близко, оглядывая покорёженные белые крылья. Адиль думает, что он просто до белочки допился, и теперь глюки ловит, полноценные такие, с запахом и тактильными ощущениями. Потому что люди с крыльями на крыши здоровым людям не падают. Жалелов на корточки присаживается, неестественно согнутое крыло отодвигает, открывая лицо человека. Парень, почти мальчик. Лицо скуластое, вытянутое, черты точёные. И волосы светлые, почти белые, как и кожа. Адиль сплёвывает вниз на асфальт и умывает лицо снегом. Надо бы в себя прийти. Потому что так не бывает. Это не нормально. Он поворачивается вновь. Крыльев нет. Парень есть. Одет он во что-то белое и тонкое, а ещё дышит вроде бы. Адиль на всякий случай пульс проверяет. Он есть. Как быть с этим дерьмом, Жалелов в душе не ебет. Решает просто парня внутрь занести, чтобы не замёрз, а там разберётся. И крылья эти привидевшиеся тоже мозг сломали. И то, что над его гаражом ни одной крыши нет, заставляет задаваться вопросами. Адиль кое-как с парнем на руках с крыши сползает, кладёт его на старое пыльное кресло в углу гаража, пока кровать в осколках. Фонарик достаёт, светит в ящик тумбы, нашаривая там новую лампочку, а потом ее вкручивает, щурясь на резкий свет. Следом за сварочным аппаратом лезет на стеллажи, надевая маску и кривовато заваривая трубу к ее оставшемуся куску. Потом белье снимает, постель проверяет на наличие осколков, и застилает новое. И только тогда телефон берет, чтобы в скорую позвонить, сдать туда суицидника. — Не надо звонить докторам, пожалуйста, — раздаётся тихий голос сзади. — Я слышал, они делают больно. Адиль дёргается, под нос себе выдаёт «еп твою мать, блять, сука», поворачивается к парню и оглядывает того. Он сидит, поджав под себя босые ноги, ёжится, грустными голубыми глазами оглядывая скромное жилище Жалелова. И подрагивает мелко. — Ты мне крышу помял, — зачем-то сообщает Адиль. Вопросов так много, просто завались, а он до крыши решил докопаться. Ну пиздец, просто. — Я очень сожалею, — тихонько выдаёт парень. — Я все поправлю, обещаю. И встаёт, решительно направляясь к вмятине, вытягивается, привстает на мысочки и упирается в потолок, толкая железо. Кряхтит, но ничего не выходит. Адиль с сомнением наблюдает, как тот с искренне пораженным лицом смотрит на свои руки, удивляясь, что не удалось железные листы голыми руками погнуть. — Сядь, блондинка, — только и говорит казах, указывая на кровать. Парнишка выглядит так, будто сейчас расплачется, но подчиняется и послушно садится на краешек кровати. — Рассказывай все: откуда ты упал, какого хуя ты так сделал, почему ты одет так, как будто играешь архангела Гавриила в театре? — сурово осведомляется Жалелов, падая на табурет напротив. — Я упал сверху, не помню, почему, и одежда у меня обычная, — затравленно выдаёт он, начиная дрожать ещё сильнее. — Если не ответишь нормально — я позвоню в психушку и тебя упекут в комнату с мягкими стенами, — угрожающе шипит Адиль, внимательно глядя на болезненно искривлённую линию бескровных губ. — Не надо мне твоих глаз на мокром месте, не выебывайся, а отвечай на вопрос. И тут же замолкает, потому что парень лицо руками закрывает и тихо-тихо плакать начинает. — Простите меня пожалуйста, я ничего не знаю, я ничего не могу вам сказать, — горячо шепчет он, не отнимая ладоней от глаз. Адиля самого дрожь пробирает. Явно с этим типом не все в порядке. И его, почему-то, жалко. Жалелов ближе подходит, на корточки опускается и руки парня от лица убирает настойчиво, придерживая острый подбородок. — Рыдать не надо. Давай договоримся. Я не буду тебя никуда отправлять, пока ни в чем не разберусь, окей? А ты мне все расскажешь. Блондин нервно кивает. — Как тебя зовут? — Кирилл, — голос срывается. — А я Адиль. Будем знакомы. И Жалелов руку протягивает. Кирилл на неё смотрит долго и непонимающе, словно впервые видит, как люди руки друг другу при знакомстве жмут. Но потом осторожно подаёт тонкую ладонь. — Ты как вообще не убился? Если ты так крышу промял, значит падал с той ещё высоты, — осведомляется Адиль, опускаясь рядом с парнем на диван. — Не знаю. Я вообще ничего не знаю, — очень грустно завещает Кирилл, опуская голову. — Странный ты, — хмуро комментирует Жалелов. — Есть хочешь? — Есть? — неуверенно переспрашивает блондин. — Наверное… Адиль тяжело вздыхает. Точно псих. Или мозг отшибло, когда падал. В маленьком холодильнике лежит ливерная колбаса, одинокая сосиска в пачке, две бутылки пива, остатки водки и шоколадка «Аленка». Колбаса с сосиской внушают минимум доверия, поэтому Адиль останавливается на чае с шоколадкой. Находит чайные пакетики, сложённые в банку из-под Нутеллы, достаёт из недр тумбы кипятильник советский и суёт в кастрюлю с водой. — У тебя документы есть? Кирилл головой качает. — Куришь? — осведомляется Адиль, доставая пачку и нашаривая в карманах зажигалку. — Я слышал, это плохо, — тихонько и неуверенно отвечает Кирилл. — Все приятное плохо. Курить, пить, трахаться… Жить плохо, — жёстко резюмирует Жалелов, усмехаясь и протягивая сигарету парню. — Говорят, от этого умирают, — ещё более неуверенно отвечает парень. — Умирают. Но не сразу. Кирилл сигарету неуверенно принимает и от огня зажигалки сначала отшатывается. Держит ее криво как-то, неуверенно к губам подносит. — Дай руку, — закатывает глаза Адиль. Тот с невъебической опаской протягивает свободную руку, но Жалелов ее отводит и сам берет ту, что с сигаретой. — Не стремайся. Вот так… Он своей рукой сигарету ему в пальцы правильно перекладывает и своей же рукой к губам чужим подносит. Блондин вдыхает, закашливается. Адиль усмехается негромко, беззлобно. Смешной парень. — Зачем люди курят? — только и выдаёт блондин, но ещё раз затягивается, в этот раз аккуратнее намного. — Когда ты куришь — тело расслабляется и голова очищается от ненужных мыслей, — пожимает Адиль плечами, наливая половником кипяток в кружку и окуная туда пакетик. Шоколадку достаёт, парню протягивает и кружку перед ним на табуретку ставит. Кирилл длинные пальцы к керамике тянет, касается кружки и тут же отдёргивает, тихо добавляя: — Горячее… — Конечно горячее, там же кипяток, — улыбается Адиль. — Ешь давай. Жалелов внимательно наблюдает, как тот бережно неровный кусок шоколада отламывает, чуть дёргаясь, когда тот с треском крошится, а потом кусает. — Это вкусно, — выдыхает Кирилл, беззастенчиво облизывая пальцы от шоколада. Адиль чуть хмурится. Если бы тут сидела телка с сиськами и пальцы облизывала — он бы ее однозначно трахнул. А в жесте этого парня нет никакого подтекста от слова совсем, но Адиль почему-то на это смотрит совсем не без сторонних мыслей. Он прикусывает кончик пальца совершенно по-детски, чисто, невинно, но выглядит это почему-то совершенно не невинно. Но Адиль — не Мирон, парней не ебет. И парни его не ебут, естественно. — Почему ты не ешь? — тихо осведомляется Кирилл, доедая свой отломленный кусок с нездоровой аккуратностью. — А? Не хочу, — немного потерянно качает головой Адиль. — Я возьму ещё? — неловко осведомляется парень. — Бери, конечно. Кирилл ноги под себя поджимает и кружку за ручку поднимает, к губам подносит, пригубляет чай. — Тебе холодно, — констатирует Адиль, оглядывая мелко вздрагивающие пальцы. — Сейчас одежду дам, потом допьёшь и все мне расскажешь. Он свитер свой достаёт, тяжёлый, старый, зато тёплый и штаны широкие. И носки шерстяные, которые вообще непонятно откуда взялись. Кирилл кружку отставляет, чуть опасливо поглядывает на Жалелова, но все-таки снимает штаны, переодеваясь в серые спортивки, а следом свой балахон белый непонятный стягивает. И Адиль охуевает. Охуевает с двух уродливых окровавленных ран на лопатках. Свитер Кирилл украдкой натягивает, быстро и даже торопливо, будто надеясь, что Адиль ничего не заметит. Жалелов решает, что это у него нервишки совсем сдают. Потому что сначала крылья эти, а потом уродливые шрамы на месте этих самых крыльев. И вообще, пить бросить придётся срочно, сразу же, как он с этим парнишкой разберётся. Кирилл за это время уже успевает носки надеть, вновь поджимая ноги и испуганно глядя на замершего Адиля. — Рассказывай, — только и выдаёт тот, садясь напротив на табурет и сурово глядя в голубые глаза. — Я не могу. — Говори. Кирилл сглатывает, кадык у него дрожит. Глаза в пол опускает, потом поднимает, но на холодный взгляд чёрных глаз натыкается и снова опускает. — Я согрешил. И из-за этого меня лишили благодати Божьей, — почти шёпотом выдавливает парень. — Фанатик религиозный? — Вы… Люди называют нас ангелами, — печально выдаёт парень. — Но вы примете меня за психа сейчас. — Продолжай, — охрипшим голосом приказывает Адиль. — Я был виноват перед Отцом, и лишился Его благодати, а ангелы, потерявшие благодать, теряют и способность летать, и поэтому падают сюда, в греховный мир, — выдаёт парень, обнимая самого себя за плечи. — А тут их всегда отдают докторам, потому что думают, что они люди, потерявшие рассудок. Жалелов медлит минуту, затем две. Затем решает проблему привычным методом — идёт к холодильнику и залпом водяру допивает. — Значит ты — ангел? — наконец хрипло резюмирует Адиль. — Да, — почти неслышно бросает Кирилл. — И как… Мне в это поверить? — Я могу показать крылья, — горько улыбается блондин. — Только это очень больно. Совсем скоро они почернеют, это будет значить, что я попаду в ад. Мы созданы первозданно чистыми, поэтому сама жизнь среди людей обрекает нас на смертные грехи. А потом Кирилл осторожно снимает с себя свитер Адиля, вздыхая и напрягаясь. Жалелов думает о том, что более отвратительного зрелища в жизни не видел. Кости растут прямо сквозь кожу, разрывая незаживающую кожу по новой, а затем раскрываются. Адиль в Бога не верит, но сейчас ему перекреститься хочется, потому что огромные птичьи крылья, с которых кровь ошмётками на пол капает, торчащие из человеческих лопаток — это ничто иное, как повод помолиться за своё психическое здоровье. Кирилл стонет от боли, кусая собственное запястье. — Убери, — осипшим наглухо шёпотом выдаёт Адиль. — Я тебе верю. Убери. Блондин кулаки сжимает, и крылья назад втягиваются, правда на этот раз он в голос орет от боли. Потом выдыхает ещё очень долго, пока Жалелов тоже молчит, не зная, что вообще в таких случаях говорят. — Ты правда мне веришь? — спустя долгое молчание тихо подаёт голос Кирилл. — Верю, — не особенно уверенно отвечает Адиль. — И как… тебе вернуться назад? — Никак. Господь не прощает нам ошибок. Адиль ещё раз убеждается, что не зря в Бога не верит. Тот, кто не прощает своим верным сынам ошибок, не достоин веры людей. — И что же ещё ты можешь? Раз ты ангел? — Теперь — ничего. Ничего, кроме крыльев, у меня не осталось, я чувствую себя человеком, и это ужасно, — искренне жалуется блондин. — Например, холод. Или боль. Это так отвратительно, поверить не могу, что вы испытываете это каждый день. — Не все так плохо. Адиль сам своему спокойствию поражается. Это же пиздец тотальный, вещества жрать не надо, чтобы мультиков посмотреть, вот оно тебе — кино. Правдоподобное, сука. На, блять, Адиль, тебе парня крылатого и ебись с этим, как хочешь. Или ты окончательно с катушек съехал, а парень этот тебе чудится. А ты на самом деле давно уже в мягкой комнате сидишь, глотая по расписанию антидепрессанты. — Ты теперь меня боишься? Или ненавидишь? — без сомнений уточняет Кирилл. — Не боюсь. И уж тем более не ненавижу. И вообще… Раз ты человек — тебе надо раны обработать, а то загноятся. И крылья больше не доставай. Адиль за хлоргексидином уматывает, находя пузырёк и вату. — Ляг на живот. Будет больно немного, — тихо командует Жалелов, склоняясь над тощей спиной. А потом смоченной в растворе ваткой по рваным ранам водит, чувствуя, как каждый раз под ним парень вздрагивает. А потом вату под кровать выкидывает, проводя подушечками пальцев по коже вокруг, ощущая под ними хрупкие выпирающие кости. У Кирилла дыхание сбивается. — Ты ведь храбришься, правда? — осведомляется Адиль. — Тебе наверняка страшно, потому что ты впервые среди людей. — Очень, — коротко выдаёт блондин, вытирая одинокую слезу с щеки запястьем. — Не бойся, — ободряюще выдыхает Жалелов, невесомо и излишне бережно притягивая ангела к себе. Тот только и утыкается ему носом в плечо, смаргивая болезненные слёзы. Кожа у Кирилла на ощупь ледяная и тонкая очень, будто вот-вот рваться будет. Казах не очень-то умеет с глубоко расстроенных людей успокаивать, он с телками максимум на две ночи, а мужики обычно ему в плечо не ноют. Адиля жалующиеся телки всегда бесили, а этот вот не бесит. Да он и не плачет, ни соплей, ни слюней — так, тихо вздыхает отрывисто в плечо, почти безмолвно. — Если тебе не холодно — ложись спать. Кровать у меня одна, уж не обессудь, — бросает Адиль, чуть отстранённо похлопывая ангела по спине ниже шрамов. Жалелов откидывает тяжёлое покрывало, наблюдает за тем, как Кирилл все ещё немного недоверчиво забирается под одеяло и ложится на спину ровненько, как будто так спать можно. Адиль фыркает и, стянув куртку, рядом рушится. А спустя пару минут ему на спину осторожно ладонь сухая опускается, еле-еле надавливая пальцами. И Адилю этот жест таким чертовски детским и отчаянным видится, что ещё жальче крылатого становится.