Пахнешь как космос

Адиль просыпается от страшного шума, хмурясь и быстро распахивая глаза. — Прости, пожалуйста, — тут же раздаётся шёпот над ухом. — Я просто хотел найти что-то тёплое… — Блять, — осипшим голосом выплёвывается Жалелов. — Ложись назад и пододвигайся ближе. Вот тут у Кирилла что-то однозначно меняется в лице. В нем ясно читается осознание того, что если в жизни есть момент, после которого ты имеешь права считаться взрослым — то он у ангела наступил. — Успокойся, а? — так же хмуро бросает Адиль, отбрасывая одеяло и открывая место для блондина. — Ляг, не маячь. Кирилл осторожно опускает рядом, неуверенно пододвигаясь на пару сантиметров ближе. А потом ещё. И ещё. А потом Адиль не выдерживает и дёргает его на себя, небрежно закидывая на него сверху руку. Блондин замирает и даже дыхание, кажется, задерживает. А потом неуверенно упирается кончиками пальцев ровно в ключицу. Трогает торчащую кость. А потом татуировку находит. Внимательно разглядывает, бегая по коже глазами. А потом внезапно с силой трет ее пальцем, будто пытается размазать. — Ты чего? — осведомляется Адиль, лениво приоткрывая один глаз. — Это не смывается? — с неподдельным удивлением спрашивает ангел. — Нет, это на всю жизнь, — терпеливо бросает Адиль, вновь закрывая глаза и собираясь провалиться в сон. — А чем это рисуют? — Это бьют иглой по коже, — уже не открывая глаз отвечает Жалелов. — Это же больно, наверное… — прикусывает губу Кирилл. — А много их у тебя? — Почти везде, — неразборчиво бурчит Адиль сквозь дремоту. — Я хочу посмотреть, — по-детски непосредственно заявляет Кирилл, довольно нагло отбрасывая с казаха одеяло. — Мне тоже холодно, Кирилл, — строго выдаёт Жалелов, упрямо не открывая глаз и вслепую щёлкая блондина по лбу. Попадает. — За что? — тихо и чуть обиженно спрашивает парень. — Накрой назад, простудишься и меня простудишь… Будет все болеть. Кирилл тут же назад одеяло накидывает, замирает на уровне чужой ключицы и тихо спрашивает: — Но боль — это ведь неприятно… Зачем тогда ты добровольно делал себе больно, чтобы это нарисовать на себе? — Потому что за всё у людей нужно платить болью. За любовь, за красоту… и вообще, прекрати задавать глупые вопросы, — сонно ворчит Жалелов. Кирилл замолкает. Адиль успевает глубоко вздохнуть и погрузиться в дрему, но проводит в ней недолго. Потому что где-то на уровне груди раздаётся: — Сделай мне больно. Я хочу понять, как это бывает. — Заебал, — не открывая глаз, хрипло констатирует Адиль. Нехрен бесить было. Жалелов одним движением ангела на спину опрокидывает, руки чужие над головой белобрысой зажимает, заглядывая в голубые глаза, скалясь угрожающе. А потом резко наверх поднимается, кусая прямо за вены на обездвиженном запястье, а следом проводит языком по следам собственных зубов, будто бы вину заглаживая. И только потом вспоминает, что по-пидорски, ещё и с пернатым, так что зоофилией попахивает. Отпускает ангела и назад падает, зарываясь в одеяло. — С-спасибо, — заикается Кирилл, чуть отойдя от шока. Адиль уже сквозь сон чувствует, как пальцы белоснежные находят полюбившуюся татуху на ключице, а голова блондинистая на плечо опускается. Жалелов старается не двигаться, чтобы не спугнуть. Ангел сжимается в комок, максимально соприкасаясь с телом казаха и беззастенчиво греясь об него. — Расскажи мне, что ты сделал, чтобы понести такое наказание, — осведомляется Адиль. — Я… — ангел краснеет сильно. — Я коснулся человека. Люди такие приятные на ощупь, а я и не знал. — И это послужило достаточными основаниями для того, чтобы обречь тебя на земные муки? — удивлённо спрашивает Адиль. — Не совсем… Человек, до которого докасается ангел небесный, лишается рассудка, — очень тихо и виновато сообщает Кирилл, дрожа, будто Жалелов сейчас его на месте убьёт. — Теперь ты меня ненавидишь, да? — Успокойся, все совершают ошибки, — качает головой Адиль. — Значит теперь, когда ты павший, все те правила не действуют? — Да, только вот я павший во грех, и теперь права вернуться в рай не имею, поэтому после смерти мне прямой путь в ад, — тихо бросает Кирилл. — Я боюсь умирать… — Прекрати хандрить, — отрезает Адиль. — Ты не похож на умирающего. Знаешь, как с мыслями о смерти справляются все обычные люди? Мы не думаем о ней, пока не начнём умирать. И это, знаешь ли, работает. — Вы правда не думаете о том, что вы умрете? — Иногда и мельком. Всерьёз никто не запаривается, — бросает Адиль. — А теперь замолкни, пернатый, я спать хочу. — А можно тебя трогать, пока ты спишь? — наивно спрашивает Кирилл, прижимаясь плотнее. — Звучит очень пошло, — язвительно усмехается Жалелов, приоткрывая один глаз, чтобы улицезреть стеснительно покрасневшее лицо парня. — Это грех, — выдавливает ангел. — Почему люди все опошляют? — Трогай, — разрешает Адиль, не желая продолжать разговор.

***

Адиль просыпается от стука в дверь. Мирон, значит, пришёл, или Серёжа. Уже дергается, чтобы встать, но его сверху чужим телом придавило. Ключ в замке поворачивается, значит это Мирон, а на Жалелове сверху лежит почти голый парень, да и Адиль сам не особо одет. Пока Кирилл сонно копошится, дверь открывается и Фёдоров щёлкает по выключателю, недоуменно разглядывая скомканное постельное белье на кровати. Жалелов вылезает за секунду, ища взглядом свою футболку, а перепуганный блондин отползает назад, стыдливо прикрываясь одеялом. — Прошу прощения, — улыбается Мирон. — Не ожидал, я просто хотел ключ на шестерку забрать… — Это немножко не то, о чем ты подумал, — качает головой Адиль. — Да забей, — отмахивается Фёдоров. — Как зовут? Ангел нервный взгляд кидает на Жалелова, не зная, отвечать ему или нет, и что отвечать? И медленно, неуверенно руку тянет на встречу Мирону. Адиль одобрительно кивает. — Кирилл, — тихонько выдаёт парень. — Да не бойся ты меня, — коротко улыбается Фёдоров, уверенно пожимая блондину руку. — Я Мирон. Незборецкий очень кротко улыбается в ответ, правда ещё глубже одеяло натягивает, закрываясь. — Я поехал, буду завтра, если что-нибудь надо будет завезти — звони, — резюмирует Фёдоров, выходя и плотно закрывая за собой дверь. Кирилл выдыхает облегченно. — Как лопатки твои? — осведомляется Жалелов, принимаясь за приготовление завтрака. Разбивает найденные в дверце холодильника яйца на пошарпанную плиту, выкидывая скорлупу в пакет под столом и задумчиво уменьшая огонь. — Мирон курит? — раздаётся тихий голос из-за спины. — Да, — только и отвечает Адиль. — А что? — Попроси его не курить, это плохо повлияет на его судьбу, — бросает блондин, продолжая держать одеяло и стыдливо смотреть на Адиля из-под длинных ресниц. — В смысле? — осведомляется Жалелов. — Ну, я все ещё чувствую судьбы… Чуть-чуть. — И? — Мирона может убить курение. Жалелов молча приподнимает бровь, но не комментирует, просто продолжает жарить яичницу. Она подгорает, но Адиль никогда способностями в кулинарии не отличался. Закидывает все это в две из трёх имеющихся в гараже тарелок, ставит обе на стол и закуривает, падая на стул. Себе открывает бутылку пива, а Кириллу чай наливает в кружку со сколотым боком. — А что ты пьёшь? — заинтересованно бросает ангел, садясь на стул, все ещё будучи завернутым в одеяло. — Пиво. — А почему я его не пью? — Бля-я-я, — тихо тянет Адиль, потирая глаза ладонью. — Оно дешевое и горькое. И это алкоголь. — От этого тоже умирают? — сразу же доезжает блондин. — Да. И тоже не сразу, — кивает Жалелов, кладя перед парнем вилку. — Ешь. — Это яйца? — все так же наивно спрашивает Кирилл. — Да. — Из них дети куриц ещё вылупляются, да? — добавляет зачем-то ангел. — Да, только не начинай сейчас затирать про то, что цыплята тоже живые, а я не дал им возможность родиться. Так все люди делают, поэтому ешь и не выебывайся, — хмуро отрезает Адиль. — Не сквернословь! — строго поднимает палец вверх Кирилл, но под суровым взглядом Адиля мгновенно сжимается в комок и затравленно тянется к вилке. Желание спорить мгновенно отпадает, а Жалелов тяжело вздыхает, пытаясь въехать, что ему теперь с этим парнем делать. И приходит к мысли, что ничего с ним не сделаешь — можно разрешить жить тут, взяв с него обет не задавать тупые вопросы, и отпустить на все четыре стороны, позволив свободно познавать мир людской. Как минимум потому, что Адилю на работу надо, а вечно треплющегося блондина он с собой брать не готов. — Можешь мою порцию съесть — я что-то не голодный, — небрежно бросает Адиль, поднимаясь. — Я на работу, делай, что хочешь. Только гараж закрой, когда будешь уходить. Ключи на столе. — А кем ты работаешь? — тихонько осведомляется Кирилл, провожая взглядом Жалелова, пока тот ищет свою футболку. — Разнорабочим на стройке. — Понятно, — кивает ангел. Ничего ему, на самом деле, не понятно. Просто он ясно чувствует, как Адиль злится на его жалкие попытки что-то понять в человеческой жизни. — До вечера, — кидает Жалелов, натягивая поверх старого затертого свитера пуховик и вываливаясь из гаража. Кирилл остаётся совершенно один на пару с остывающей яичницей и крепким чаем, разбодяженным остатками рафинада до состояния сиропа. Дожевывает, отмечая, что это даже вкусно, выпивает чай и залезает назад в кровать. Люди такие странные. Пока что, правда, Кирилл в живую видел только двух — Адиля и Мирона, но ему уже хватает, чтобы поломать голову над этими загадочными существами. Например вечная тяга к суициду. Нет, обычные люди, конечно, никогда вены не режут, но они убивают себя медленно, смакуя яды, которыми отравляют собственное существование. Легко выдыхают из лёгких тяжёлый сигаретный дым, глушат ядреный спирт так беззаботно, будто воду пьют, зная, что это заставляет их тело умирать раньше времени. И продолжают наслаждаться этим ощущением приобщения себя к запретному. И Кирилл с ужасом понимает, что в этом действительно что-то есть. Что-то, заставляющее твою душу сладко стонать, пока ты дышишь табачным дымом вместо кислорода. Что-то затягивающее в сером мареве, стоящем в голове. Кирилл понимает, что он хочет ещё раз покурить, чтобы уже не кашлять от каждой затяжки, только вот последнюю пачку Адиль забрал с собой, и за сигаретами придётся выйти наружу и столкнуться с совершенно незнакомыми людьми, в которых он ровным счётом ничего не понимает. Для начала приходится вспомнить, как одевается Адиль, раскопать в шкафу шмотки Жалелова, найти все самое маленькое по размеру, натянуть на себе и долго вертеться перед маленьким зеркалом, пытаясь осознать, допустимо ли сильно это на ангеле висит. Потом натянуть стоящие на пороге кроссовки Адиля со стоптанными пятками, а следом нарыть в гардеробе ветровку, накинуть сверху, застегнуть и с опаской взять в руки холодные ключи. Открыть дверь, шагнуть вперёд и провалиться в сугроб по колено. Холодно. Кирилл уже успел узнать, что такое «холодно». И что такое «тепло» — тоже, пока прижимался дрожащими рёбрами к горячему Адилю. Ангел зябко ёжится, делая ещё один шаг. Потом вспоминает, что надо дверь закрывать, ведь есть люди, которые воруют. Закрывает дверь на ключ, прячет связку в карман, осматриваясь. Вокруг, покуда видно, такие же банальные гаражи. Одинаковые коробки. Где-то ближе к концу ряда мужик у гаража машину греет, дымя торчащей изо рта сигаретой и лениво смахивая снег с заднего стекла. Ангел не находит ничего лучше, чем подобраться к этому мужику по сугробам и остановиться рядом, с трудом собравшись с мыслями. — Вы не знаете, где достать деньги? — тихонько выдаёт Кирилл, осматривая нахмурившегося мужика. — Ты откуда вылез-то, парниша? — скептически бросает тот в ответ, откладывая щетку. — Оттуда, — наивно бросает ангел, тыкая пальцем в сторону гаража Адиля. — Я там живу… теперь. — Бездомный, что ли? — только и спрашивает мужчина. — Ну… — задумывается Кирилл. Он же живет в гараже, а гараж — это не дом. И гараж даже не его. Можно ли считаться бездомным, если у тебя не дом, а гараж? Если да, то получается, что Адиль тоже бездомный… Тогда как это называется? Гаражный? — Держи, — прерывает его мужик. — И работу себе найди. Кирилл берет бумажку, на которой написано «500», а еще что-то про билеты банка, и про подделки. Он знал, что по билетам ходят в театр, но вот что в банк тоже ходят по билетам — не знал. — Спасибо, — искренне улыбается ангел. — Иди уже, — угрюмо бросает мужик, закидывая щётку в багажник и приземляясь на руль. Кирилл послушно уходит, продолжая месить снег уже мокрыми насквозь кроссовками. После гаражей начинаются дворы с пятиэтажками, а после дворов следует шоссе. На шоссе ангел и находит продуктовый магазин, ещё пару минут стоит у дверей, размышляя, считаются ли сигареты продуктами, если их не едят, но приходит к выводу, что попытка — не пытка. Внутри пахнет чем-то пряным, Кирилл медленно плетётся, по-детски заинтересованно разглядывая все, что лежит на витринах. Сигарет не находит, зато находит макароны, на которых сзади написан безумно заманчиво звучащий рецепт спагетти. Берет их, добирает ещё каких-то необходимых штук, которые написаны в рецепте, и вместе со всем этим на кассу движется, едва удерживая кучу еды в руках. Продавщица едва умещается за кассой, и Кирилл удивляется, потому что не знал, что в людей может поместиться столько еды. Тётка смотрит на него подозрительным взглядом, а ангел выдаёт милую улыбку и тихо спрашивает: — У вас сигареты есть? — Какие вам? — почти выплёвывает продавщица, пробивая товар и практически выкидывая его на другую сторону кассы. — А покажите, какие есть? — тихонько просит Кирилл, сжимаясь в комок. Они ведь даже не знакомы, а эта женщина уже ненавидит его лютой ненавистью. За что? — Молодой человек, вы издеваетесь?! — всплескивает руками женщина. — Какие тебе дать, говори! Или вообще плати и проваливай! — Дайте любые… — совсем забито выдаёт парень. Кассирша пробивает какие-то тонкие и вновь выплёвывает своё совершенно не учтивое: — Пакет надо? — Д-да, — пищит Кирилл, суя пятисотку. Пакет прилетает ему прямо в лицо, а ангелу уже плакать хочется. Потому что люди оказываются необъяснимо злыми на проверку. Хотя Адиль вот не такой. — Сдачу держи! — рявкает женщина, ссыпая мелочь в раскрытые ладони парня, пока тот разбирается с тем, с какой стороны открыть пакет. Ангел вылетает оттуда чуть ли не бегом, перепуганно садится на краешек крыльца и нервно дёргает сигарету из пачки, сначала беря ее в рот не тем концом. Нашаривает зажигалку в кармане потертого бушлата Адиля и прикуривает нелепо, затягиваясь слишком глубоко и закашливаясь. А потом его пихают под рёбра так, что Кирилл даже на месте подскакивает от неожиданности. — Слышь, пацанчик, ты чей будешь? — осведомляется у него товарищ в мокрых по щиколотку синих холщовых штанцах. — Я… — теряется ангел, не зная, как вообще надо отвечать на такие вопросы. — Не знаю… Какое-то потаённое подсознательное чувство подсказывает, что если кого-то и стоит тут однозначно опасаться — то именно их. Кирилл о драках имеет весьма слабое представление, поэтому на ум приходит только план побега. Кирилл сжимается в комок, безжалостно кидая пакет с продуктами и, в обнимку с пачкой сигарет, вылетает на шоссе, испуганно дёргаясь от автомобильных гудков. Движение с его появлением на дороге превращается в ад, тачки тормозят, а ангел только перелетает все полосы на максимальной скорости и скрывается во дворах, тяжело дыша. И там же выкуривает ещё одну. Начинает ощутимо темнеть, Кирилл решается пошататься по окрестностям в поисках чего-нибудь интересного, хотя пока что людской мир его только припугнул и даже несколько разочаровал. Становится холоднее, а ещё хочется, чтобы появился Адиль, ходил и оберегал, потому что без него совсем страшно. Кирилл идёт между пустых дворов, печально рассматривая окружающие его интерьеры. От голода начинает скручивать живот, а пальцы леденеют. Но неприятности на этом не заканчиваются. Ангел спотыкается об какую-то корягу и падает на асфальт, ударяясь рёбрами о невысокий забор, цепляется курткой на завиток на заборе, дергается в попытках выбраться, но теряет равновесие и наворачивается за забор, скрываясь в сугробе. Кирилл готов так и остаться лежать, глубоко обиженный на жизнь, что так безжалостно с ним распорядилась. — Ой дурак, — раздаётся насмешливое над головой. — Вставай, пошли домой. Кирилл испуганно поднимает голову из снега и видит перед собой Адиля, всего в пыли и в снегу, протягивающего ему руку в строительной перчатке. — П-привет, — краснеет ангел. — Ты не подумай, я это… — Да не оправдывайся, я видел, как ты неебически красиво навернулся, — издевательски ржет Адиль. — Давай руку. Кирюша тянет пальцы к Жалелову, и поднимается с чужой помощью. Адиль заботливо отряхивает ангела от снега и удивлённо осматривает сжатую в кулаке пачку сигарет. — Ух ты, ангелочек закурил, — продолжает издеваться парень, двигаясь в сторону дома. — Зачем ты так? — обиженно бурчит Кирюша под нос. — Я же теперь человек, разве мне нельзя? — Можно, конечно, — вздыхает Адиль. — По пути за водкой зайдём, я что-то устал сегодня. — Если ты будешь много пить — ты будешь плохо себя чувствовать, — изрекает Кирилл. — Ага, ещё че интересного расскажешь? — сплёвывает на мокрый асфальт Адиль. — В смысле? — искренне не догоняет ангел. — Проехали, — только и отмахивается Жалелов. Около гаража они оказываются в разы быстрее, потому что Адиль ведёт каким-то хитровыебанным путём. Спугивает сосущихся за домом, в углу малолеток, выкуривает две сигареты подряд, закатывает глаза пока Кирюша тормозит минуты на две, чтобы погладить попавшегося по пути котёнка, заходит в магазин, выходя оттуда с бутылкой беленькой, сразу же засунутой за пазуху, с батоном «докторской» и буханкой белого, пока ангел мнётся у входа. Около магазина Адиль водку раскупоривает, выливает в себя где-то четверть из горла, раздраженно ударяя по дну, чтобы нормально текло через дозатор. И уже через пять минут они оказываются в гараже. Адиль ставит вариться яйца, бубнит себе что-то под нос. Кирилл сидит сзади на кровати и прислушивается к его бубнежу, различая «девочка, с которой я долбил косяк…» Ангел не очень понимает, что это значит, но решает не спрашивать. А потом у Жалелова звонит телефон. Звонит Серёжа, он же ATL. Друг Адиля ещё со времён шараги, где они оба учились. — Здарова, брат, я тут рядом… — булькает из трубки. — Ты как Сбербанк, ты всегда рядом, — усмехается Жалелов в ответ. — Зайдёшь? — Так за этим я и звоню, — хмыкает Серега в трубку и чихает. — Будь здоров. — Уж здоровее тебя точно буду, — фыркает в ответ Круппов. — Тебе завезти какого-нибудь говна? — Говна не надо, а пожрать завези, — усмехается Адиль. — Я тебя на въезде в промзону встречу, а то там сейчас Палыч сидит на охране, он тебя не пропустит. — Тогда выходи, я буду минут через пять. Жалелов отключается, поворачивается к блондину и коротко кидает: — Яичницу дожарь и выключи плиту. Я скоро вернусь, — задумывается, и строго добавляет: — И в верхней одежде на кровати не сиди. — Так ты ж сам так сидишь… — Я сижу, а ты не сиди. Кирюша вылезает из куртки, зябко ёжась, тоскливо оглядывает выключенный обогреватель. Подходит и с опаской крутит колёсико, наблюдая включившуюся красную лампочку индикатора. А потом неотрывно пялится на яичницу. Та дожаривается др золотистой корочки и Кирюша решает, что настало время снять сковородку с плиты, берет за ручку. Но не учитывает того, что сковородка целиком чугунная, и ручка тоже, поэтому держит ее до тех пор, пока не чувствует резкую боль. Резко отпускает руку, отскакивая от плиты, переворачивает на себя закипающий на соседней конфорке чайник и завершает все тем, что спотыкается об обогреватель и приземляется спиной об нижнюю полку стеллажа. Стеллаж явно на соплях держится и полка ломается, падая ему на голову. Кирилл ещё пару секунд онемело разглядывает свою ладонь. Прикасается к обожженной коже и кривится. Очень больно. Вместе с рукой обожжена ещё половина тела пролитым кипятком, а ладонь вообще сожжена чуть ли не до мяса. Ангел решает, что с этим срочно надо что-то делать, потому что перед Адилем в таком виде появляться стыдно. Убирает обожженную руку за спину, одной рукой собирает какой-то хлам, упавший вместе с полкой, переставляет на полку повыше, складывает две половины от сломанной в угол к стене, нервно присаживается на кровать, прикусывая губу и осматривая собственную ладонь. В дверях поворачивается ключ, и в голову не приходит ничего лучше, чем состроить из себя сильного и независимого и натянуть рукав на максимум низко. Адиль появляется вместе с бритым под 0,3 парнем, который оглядывает ангела тяжёлым взглядом из-под низко расположенных бровей. — Это Кирилл, — представляет Жалелов. — Это Серёжа. Круппов протягивает руку, чтобы поздороваться, но ангел молча кивает и прячет руку ещё дальше. — Не обращай внимания, — отмахивается Адиль, следуя к плите и накладывая яичницу в тарелки. Кирилл усиленно прячет саднящую руку, молча сидя на кровати, пока они активно трещат о чем-то непонятном для ангела за столом, выпивают и размахивают руками, зажевывая водяру малосольными огурцами и лениво ударяясь рюмками. Серёжа уходит совсем в ночь, когда Кирюшу уже неумолимо тянет спать. Адиль опускается рядом с ним на кровать, поглаживает по голове и тянется взять за руку, но ангел нервно отдёргивает руку, пряча ладонь. — Чего ты там сделал? — тяжело вздыхает Жалелов. — Показывай, я же тебя не убью. Кирюша с сомнением смотрит в глаза Адилю, но в итоге тянет ладонь к нему. Казах оглядывает его ладонь, цокает языком и хмуро бросает: — Потерпишь немножко? Надо мазью намазать, будет больно. Кирилл испуганно трясёт головой, но Жалелов все равно находит мазь и бинты, присаживаясь рядом и тихо гладя тонкую руку. — Успокойся ты, а? Ничего страшного в этой мази нет, зато пройдёт быстро. Кирилла, честно говоря, боится всего этого до дрожи, панически боится сильной боли. И ещё больше боится лечиться, потому что в голове глубоко засело убеждение, что врачи делают ещё больнее. Но Адиль и не врач — он просто помочь пытается. Жалелов доверительно в глаза смотрит и уверенно берет чужую белую ладонь, стараясь максимально невесомо проводить кончиками пальцев по ожогу. Получается все равно очень больно, Кирюша сжимается в комок, шипит сквозь зубы и дергается, но Адиль держит запястье хоть и аккуратно, но крепко. А потом задирает рукав, а там тоже ожоги, кипятком, до пузырей. — Много их? Кирилл не отвечает, шмыгает носом только. — Раздевайся, надо все обработать и перебинтовать, чтобы не стало хуже. И сам его раздевает, не дожидаясь никакой реакции со стороны ангела, пока тот только смущённо замирает, стыдливо прикрывая обнаженную грудь руками. Адиль с усмешкой головой качает и мажет пантенолом тонкую кожу, боковым зрением видя мгновенно заливающееся краской лицо ангела. А потом бинтует самые обожженные места — ладонь, все левое предплечье и щиколотку, на которую вылился почти весь кипяток из чайника. Адиль молча руки от мази моет и рушится на кровать, закуривая и игнорируя продолжающего мучиться с собственным смущением Кирилла. — Разве у людей трогать кого-то не за руки не считается чем-то интимным? — тихонько бросает ангел. — Ну… вообще, в какой-то мере — да. Смотря кого, правда. — А я кто? — Хуй тебя знает, кто ты, ты даже сам не понимаешь, — криво отмахивается Адиль. — Ложись спать, а? Мне завтра на работу рано. Кирилл послушно кивает, забирается под одеяло и подкладывает руку под голову. Шипит, потому что забывает про ожог и неловко вертится. — Чего крутишься? — лениво кидает Жалелов. — Я могу спать только на правом боку, подложив руку, а правая рука болит, — наивно жалуется Кирюша. — Подними голову, — вздыхает Адиль. Кирилл поднимает. Жалелов кладёт ему под голову свою ладонь. — Спасибо, — улыбается парень, укладываясь на чужую руку. Адиль смотрит в лицо мерно засыпающего ангела и понимает, что оставлять его одного вообще нельзя, потому что тот пониманием людского мира не обременён и все время попадает в какую-то неведомую херню. И выкручивается из неё так себе, да ещё и помощи просить стесняется. Кирилла вообще можно найти довольно милым в своей этой страшной неуклюжести и наивности, но Адиль не считает нормальным для мужика называть другого мужика милым. Хотя немного ласки и доброты для уверенности в себе и успокоения после такого решительного переворота в жизни ему бы не помешало. Ангел морщится во сне, двигаясь ближе и утыкаясь губами Адилю в ладонь, а потом и вовсе кладёт руку прямо на солнечное сплетение. Жалелов тихо смеётся. Давно он не смеялся. Обычно только обсирал кого ни попадя, раздражался на жизнь, не переваривал на дух работу и находил радость только в водяре по вечерам. Но при виде этого парня не улыбнуться становится невозможно. У него эмоции меняются чертовски быстро, как у подростка, а глаза живые, хоть и зачастую нереально грустные. Адиль осторожно гладит его по голове свободной рукой и закрывает глаза. Завтра выходной, можно не ебашить на стройку в семь утра, и это определённо значит, что жизнь налаживается.