До востребования

      Опережая твой вопрос, — «ты помнишь?» — отвечу: я помню все. Помню тебя маленького и смешного. Шурочку Романова, умницу, гордость бабки Екатерины. Помню, как старик Суворов угощал тебя яблоками и розовым зефиром. Я тоже хотел яблок. Кажется, так я и подружился с тобой.       Ты делился со мной цветным сахаром, я с тобой — тем, чего не могли дать учебник и скудные умы родителей. Ты был прозрачный и пустой, словно стеклянный кувшин. Мне не терпелось наполнить тебя, и ты, откликаясь, жадно вбирал в себя непонятное, но манящее. Тебе нравилось читать. Еще больше тебе нравился я. Твои родители и бабка наотрез отказывались пускать меня в дом. Поляк, напичканный вредными убеждениями и привычками, я вызывал у них отторжение, как гниющая ткань у здорового организма. Тогда ты и придумал эту почту — из опасения, что старуха Екатерина прекратит наши встречи.       Глупо так отчетливо помнить тебя прошлого, одно из тысяч лиц, которые мы сменяем за свою жизнь. Должно быть, это и есть твой прощальный подарок, твое наследство. Что ж! Вспоминать так же весело и горько, как составлять вместе обрывки старых фотографий. Разве что увеличивается вероятность ошибки. Но я повторю все без запинки, как прилежный гимназист: ты обожал болтать по-французски. Ты читал по ночам, тайком от отца. Ты пугал голубей и любил дремать, упав в осенние листья. Тебе нравилось щеголять своими знаниями — какая разница, необходимы они или бесполезны? Напротив: именно неприложимость к жизни придавала твоему уму то особое очарование, которое, наверное, ты сохранил и сейчас.       Единственное, чего я не сумел запомнить, — когда ты вырос. Когда вдруг превратился из неугомонного мальчишки во вдумчивого юношу. Когда я начал терять тебя — отпустил красную нить, привязанную к твоему мизинцу.       Вместе мы пережили многое, но через многое так и не смогли перешагнуть. Жизнь — тот же бег с препятствиями, эстафета, и мы не претендовали на победу. Наша почта забылась. Я потерял тот камень среди множества других в заросшем старом парке. Но ты расстался со мной с улыбкой, и, как бы я ни сопротивлялся, она убила во мне всякую ненависть, будто болезнетворные бактерии.       Я продолжаю хранить твои письма.       Я не видел тебя уже целую вечность. Каждый прожитый год накрепко впечатывается сединой в мои волосы. Старость кладет костлявые руки мне на плечи. Я почти уверен: до тебя она добралась куда раньше, хотя ты и младше меня, и моложе душой. В моем почерке все больше досадной, почти врачебной неразборчивости. Мои глаза все чаще нуждаются в очках: без них мир вокруг превращается в размытые клочья тумана.       Листы цветной бумаги. Красные, голубые, клетчатые, тонкие, как крылья бабочки. Их полет так же короток и низок, как полет моей мысли — несчастной бабочки-однодневки. На них я буду писать тебе. Как напоминание: когда-то ты оборачивал мои книги в цветную бумагу, чтобы их скандальные названия лишний раз не раздражали твоего отца.       Надеюсь, ты простишь мне это, как и мой дурной почерк, и совершаемое мной богохульство: я вскрываю гроб, граблю могилы, где хоронил тебя заживо. Пишу не тебе, но воспоминаниям о тебе. Это будет нашей poste restante, остающейся почтой — «до востребования». Она никогда не дойдет до адресата. Но если существует малейшая возможность возвратить — хотя бы мысленно — те далекие дни, я постараюсь воспользоваться ею во что бы то ни стало.