До востребования

      Попо сказал мне, что ты уехал. Куда, надолго ли — не знаю; впрочем, оно и не важно. Зато не сомневаюсь в том, что чувствую, вспоминая твои постоянные путешествия и мою нужду в оседлости, пусть даже и здесь, в Петербурге. Circulus vitiosus. Замкнутый контур. Лабиринт одинаковых развилок и коридоров. Что это, как не вездесущее и неизбежное déjà vu?       Порой меня охватывает подозрение: ты, ни много ни мало, никогда и не возвращался. Словно наше знакомство пригрезилось мне, и всегда был я со своей обостренной любовью к Польше и ненавистью к России, и ты, ведомый желанием странствовать — Вечный Жид. Здесь в каждом звуке — библейская консервативность. Видимо, поэтому ты и повторяешь эти слова без всякого повода. Но дело не в них, хотя вряд ли найдется лучшее оправдание для твоих поступков. Дело в отношении к вещам, которые оставляешь за спиной. Этакое добровольное отшельничество. Трещащая по швам надежда на изменение себя. Измену себе.       В этом ты не одинок. Представляя, как ты прочтешь мои строки, я взращиваю в себе столь же жалкую, будто жухлая зелень весной, надежду. У таких желчных людей, как я, надежда одна — всепрощение. Пожалуй, только им можно искупить мою излишнюю откровенность; не думал, что однажды начну стыдиться ее.       Я не привык к затяжным путешествиям. Наш старый маршрут от Дворцовой до Аничкова моста — вот мой предел. Помнишь, как я, вдохновленный, всю прогулку пересказывал лекцию по литературе Первой мировой? Как ты слушал — внимательно, сосредоточенно? Как широко были раскрыты твои глаза? Искренний интерес — не плотная маска, которой все чаще прикрываешься с годами. Я помню удивление на твоем лице. На что только не наткнешься, разгребая завалы своей памяти!       — К несчастью, не могу судить, — сказал ты, стоило мне закончить. — Я не читал ни Хемингуэя, ни Ремарка — ни одного из тех авторов, которых ты упомянул.       Да, увлекаясь, я городил настоящие словесные лабиринты — и знал об этом. Что оставалось моему собеседнику? Согласиться со мной. Перевести тему — непринужденно, будто стрелки часов. Подменить правду разумной ложью. Но ты — ты один — никогда не лгал мне, и я верил тебе. Я просто не мог злиться.       Где-то эта честность сейчас?       Я поддаюсь раскаянию лишь тогда, когда память начинает наступать мне на пятки. Теперь я оставлен ею далеко позади. Все равно. Я не стыжусь проигрышей — только своей слабости. Жизнь, признаться, отлучает и отучает от честности; поэтому откровенность — прерогатива молодых. Зрелость же приводит все к совершенно иному знаменателю. Тотальное искупление: мысли, чувства, поступки оказываются стерты в порошок, скомканы и выброшены в урну. Что ж, считай мою честность искуплением! Это должно тебе понравиться: кому бы не понравилось? Удовольствие от чужого раскаяния прямо пропорционально существующей размолвке. А между нами большее, чем размолвка. Между нами бездонная пропасть ссоры, кипящее масло обиды, и ты, убеждая себя в неспособности питать ненависть, глубоко ненавидишь меня. Самообман — такой же обман, как и любой другой.       Ты навсегда потерял свою искренность и, нужно думать, не слишком о ней сожалеешь. Но то ли я так и не сумел разгадать тебя, то ли окончательно сломан и исковеркан тобою…       Ты где-то в зеленой дали, а я здесь, среди засыпанных пеплом высоток Петербурга. И я — смешной парадокс — продолжаю верить. Верить тебе. Верить в твое возвращение.