До востребования

      Сижу в аэропорте. Большой муравейник, и вместо муравьев — кавказцы: грузины, азербайджанцы, дагестанцы. Помнишь, как они раздражали твою мать? Люди не делятся на шведов и австралийцев, черных и белых, умных и глупых, добрых и злых. Люди вообще не делятся. Это всего лишь мое убеждение, однако оно искренне, и, пока я подтверждаю его фактом и примером, я имею на него полное право.       Человек первобытности мыслил преданиями. Человек древности — постулатами. Человек Средневековья — догмами, Нового времени — теориями. Человек современности мыслит гипотезами. Но будь на то моя воля, я бы вообще не мыслил.       Мышление обязывает к осмыслению существования.       Время, тратимое мною на поиск себя, я перевожу впустую, как деньги на игральный автомат. Я вижу себя со стороны, я вижу отчетливо: передо мной простирается пыльная дорога дальнего странствия. Я не готов идти дальше. Я боюсь остановиться. Ты знаешь, каково это: проделав половину пути, оглядываться назад, на этот печальный рубеж и то, что за ним осталось. Думается, первая половина жизни отнимает у человека слишком многое. И для чего? Разве мы в силах противостоять ей? Ведь решительность — отнюдь не свойственное человеку качество. Оно создано искусственно, как багряная краска, которой расцвечивают знамена победы и власти. Куда чаще человек, потерпев поражение, навсегда теряет желание продолжать.       Красный закат за окнами аэропорта: остается пара часов до наступления лета. Это все мое бестолковое желание проснуться, хотя сон уже давно сменился тоскливым пробуждением. Кавказцы путаются ногами в турникетах — мне смешно. Я веселюсь, потому что мне надоело грустить. И я хочу сказать: со мной все хорошо, все в порядке, — но не хочу ставить себе подножку; именно это мы делаем, когда лжем.       Знаешь, сколько раз ты должен был падать, но каким-то невообразимым образом удерживался на ногах? Зубами за воздух, верно? Точнее — рукою за меня, оттолкнувшись, роняя вниз, возвышаясь надо мною…       Ты скомкал и выбросил меня, как бумажный самолетик. И не моя вина, что я столкнулся со стеклянной дверцей шкафа. Не моя вина, что ты запускал меня в ноябрьский снег, в апрельские лужи, в августовскую грязь, проверяя свою меткость. Не моя вина, что я так «глупо создан»: сложен тобой криво и неаккуратно. Мимоходом. Понарошку.       Не моя вина — но самолетик не жалуется на своего пилота. А вот пилот всегда может обвинить самолетик, погоду, чужой окрик, восход солнца в другом полушарии. Пилот делает это с завидным постоянством: ругается и отирает глаза, тычет пальцем — открыто, исподтишка, с визгливой трибуны, из-за спины.       «Ломая крылья, делай это без шума, без криков, вытирая за собой багровые пятна крови — словом, умирай как хочешь, лишь бы другим не было больно». Так, кажется, ты любил повторять. И сам пренебрегаешь своими принципами.       Я не хочу слышать твоих стонов.       Не хочу видеть, как ты сутулишься, опуская плечи, и плачешь, мелко подрагивая нижней губой.       Я не хочу предаваться с тобой счастливым воспоминаниям, в которых нет меня.       Не хочу знать, кто и как разбил тебе сердце.       Не хочу вспоминать о том корсиканском выскочке.       Не хочу слушать, не могу терпеть. Ваши совместные фотографии, вещи, которые вы друг другу дарили, прядь его волос, его любимая музыка — не хочу, не хочу, не хочу!       В полночь мой самолет неуклюже поднимется в небо; красные угольки облаков засыплет пепел белых ночей. В четверть первого твой самолет грациозно скользнет по посадочной полосе. Моя poste restante будет там, где я оставил ее в пять часов пополудни, отправляясь в аэропорт, — под камнем в старом парке. Я прячу в себя невысказанное, горькое, правдивое. То, что хранил до востребования все прожитые годы.