Историческая хуйня

      Ты заталкиваешь его в кабинку, пока бухие соратники и не- танцуют в зале под какие-то новые фиты. Кто-то орёт слова, но этого почти не слышно: вы находитесь в другом измерении. В другой ёбаной галактике, как бы слащаво это ни звучало. В туалете ужасно жарко (неужели, блять, не хватило мозгов нашпиговать кондиционеров и сюда?), вы оба потные и возбужденные до ёбаного предела. До звона в ушах и до бабского желания слюняво целоваться. Но нет. Нет, сука. Вы мужики, и поцелуи – не ваш приоритет.       Бухло льётся через край. Какую по счёту стопку в тебя закидывают? Пятую? Девятую? Одиннадцатую? А имеет ли значение? Когда ты, мать его, победитель. Тебе можно всё и вся. Не хватает разве что короны и скипетра со скромным напоминанием «Я выебал Жида». Или, скорее, "выебу".       Мирона еле уговаривают остаться на afterparty. Он же, блять, занятой. Батя русского рэпа. Расписана каждая минута жизни.       Но бар 1703 не оставляет равнодушным даже его, и некоторое время спустя уже не чувствуется разницы между участниками двух сопернических баттл-площадок.       Кабинка узкая, и ты уже, кажется, отбил себе все свои длинные конечности, пока извернулся и передвинул щеколду на двери, чтобы вас никто не побеспокоил. Мирон до сих пор не хочет верить в сложившуюся ситуацию, но его тихие выдохи не позволяют усомниться в реальности происходящего.       Блять, он такой маленький, такой охуительно беспомощный, когда в замкнутом пространстве волей-неволей льнет к тебе. Но беспомощность опровергается, как только он резко разворачивается и въебывается спиной в закрытую дверь, грубо, остервенело дёргая тебя за ворот худи к себе.       Это выглядит как приглашение. Как ёбаный зов: зажми меня. И ты, безоружный, хватаешь его запястья и крепко сжимаешь одной рукой над головой. Сильно, до возможных бордовых разводов. И никого из вас абсолютно не ебёт, что это может кто-то заметить.       – Ресторатор, ну ты продажная сучка. Отлизываешь Тинькофф банку? – смеётся кто-то из "Слова", и пьяный ржач заполоняет помещение. Откидываешь голову назад и смеёшься, едва придерживая на переносице Gucci-очки, забранные у Хована обратно. Но даже помутнённый от алкоголя взгляд цепляет фигуру, под общий кипиш встающую из-за стола и пиздующую в сторону туалета. Отсидев пару минут, потому что победа победой, а лишнее внимание привлекать не стоит, ты тоже покидаешь шумную компанию, по пути выдумав ебучий план захвата, словно тебе не все 27, а едва стукнуло 16.       Он вскидывает голову, позволяет кусать свою шею; позволяет шарить свободной рукой по груди, игриво спускаться к паху и, не задерживаясь, подниматься обратно, вверх. А сам толкается бёдрами вперёд, желая унять зуд.       – Мм? – удивлённо тянешь, отстраняясь и пьяно улыбаясь Мирону. А, кажется, кое-кто не хотел. Выёбывался до последнего. Гордость? "Бабская недоступность"? Он недоволен, будто читает подъеб по глазам; дёргает руками, освобождает их и тянет на себя за ремень. Но ты его останавливаешь, потому что до дрожи по коже хочешь увидеть его послушным, – да нет уж, Мирон, сегодня я управляю балом. Будь хорошей девочкой.       Он не успевает и возразить, как оказывается повернут к тебе спиной. А ты властно обхватываешь одной рукой его шею, что он жмётся щекой к деревянной поверхности и рьяно пыхтит. Что же случилось? Впервые кто-то посягает на твою самцовость?       – Алло, братан, – зажимаешь телефон плечом и заходишь в туалет, включая кран и моя руки. Сквозь зеркало стреляешь взглядом в сторону кабинок, гадая, как скоро выйдет оттуда Окс, чтобы начистить тебе еблет. Ополаскиваешь разгоряченную кожу лица руками и продолжаешь имитировать разговор, зная, что ему прекрасно внимают локаторы проигравшего, – ты уже слышал, что я выиграл? Да-а, мэн, я надрал этой лондонской шлюшке зад. Теперь по́рем Оксанку всей толпой. Да, ахаха, я те отвечаю, братан...       Смеёшься натурально, потому что ситуация до охуения нелепая. Красавчик, Слава! У кого учился кадрить? Затем слышишь резкий хлопок дверцы и не успеваешь даже повернуться - тебя разворачивают за волосы, смотря вверх гневно и, - твою мать, серьезно? - абсолютно трезво. Айфон падает с плеча и с хрустом встречается с кафельным полом. Но тебе похуй. О, чёрт, как же тебе похуй, когда в тебя почти вжимается крепкое и разгоряченное после баттла и алкоголя тело противника.       – О, вау, ты был тут, – удивлённо вздергиваешь бровями и широко улыбаешься. Птичка на пути в клетку, – блять, да ладно тебе, Мирон. Я же невооружённым взглядом вижу, что ты меня хочешь!       – Расстегни свою рубашку, – вживаешься в роль, потому что эту игру ты обязан закончить достойно. До безусловной победы всего пара шагов.       – А не охуел ли?..       – Расстегивай. Ебучую. Рубашку.       Кажется, он посылает тебя нахуй. С рыком, явным недовольством. Но блять, Окси, пора уже признать, насколько тебе охуенно сейчас. В такой позе. С таким ростом. Абсолютно не парясь и просто плывя по течению. Он всё-таки скользит непослушными пальцами по петелькам, пока ты плавно, с наигранной нежностью оглаживаешь его чуть оттопыренные бёдра. Переходишь вперёд, к паху. Получаешь благодарный полустон в ответ на сжатие налитого под грубой тканью члена.       Он заканчивает с рубашкой и, верно смекнув, слегка стягивает её, обнажая словно литые металлом мышцы плеч. Ты доволен. Доволен настолько, что оставляешь на лопатках лёгкий поцелуй, руками орудуя внизу: расстёгиваешь ремень, штаны.       – Да твою же мать, какого хуя ты медлишь!       Шепчет громко и надрывисто, явно выбившись из сил. Небось весь баттл терпел, чтобы потом наконец вернуться домой и передернуть на твои фотографии. Кончить с твоим именем на губах. Мысли подстёгивают и, окей, ты уже можешь дать Мирону то, чего он так хочет.       Поддеваешь резинку боксеров и уже без мучительных заминок сжимаешь изнывающий член, который, вау, оказывается действительно немаленьким в размерах. Везучий еврей. Он стонет едва ли не во весь голос и инстинктивно подаётся вперёд, навстречу долгожданному наслаждению. Ты осаждаешь эту попытку и, убрав руку с члена, давишь на пресс. Так, что его ебуче-крышесносный зад, оголенный наполовину, впечатывается в твой пах.       – Чувствуешь? Ты не один такой дохуя возбужденный. Оттрахать бы тебя сейчас, как суку, – наклоняешься и рычишь куда-то в ухо, снова обхватывая его горячий ствол цепкими пальцами, – ну, скажи мне. Скажи, как сильно хочешь меня. И мою руку. И мой член.       – Ты в края, что ли, ёбнулся? – почти шипит и, ухватившись за худи, неслабо встряхивает, – или перевозбудился от баттла, а подходящей тёлки нет под рукой?       – Вообще-то, есть.       Становишься чуть серьёзнее, потому что его вопрос адекватен. Какого хуя ты творишь, чувак? Потянуло на "постарше"? Но давайте скажем честно: был бы Слава КПСС собой, если бы задавался сложными вопросами? Ни разу. Это дохуя мешает жить.       Он напряжён. До такой степени, что по вискам скользят капли пота, а плечи ходят ходуном от глубокого дыхания. Или, хуй знает, это от элементарной духоты, которая уже давно выбивает из лёгких весь воздух. Пока Мирон молчит и определённо копается в себе, пытаясь выяснить у здравого ума, как он вообще влип во всю эту хуйню, ты стягиваешь с себя жаркий свитер, кидая куда-то на предусмотрительно закрытую крышку унитаза.       – Я, блять, не слышу.       – Нихуя подобного я не скажу, даже не мечтай.       – Ну, это мы ещё посмотрим.       Рывком тянешь его джинсы и белье вниз, полностью открывая обзор на подкачанные булки, и присвистываешь. Словно товар требует проверки, шлепаешь по ягодице и затем сжимаешь её.       Окс напрягается и снова безрезультатно пытается вывернуться. О да, сучка почувствовала опасность. Только вот, уже поздно. Клетка захлопнулась.       – Не дай бог ты меня тронешь. Я тебе зубы выбью, мудила.       – Ой-ой, не так агрессивно. Лучше займи свой дерзкий язык делом, – продолжая одной рукой мять охуительный зад, вторую ты тянешь к его лицу и не без сопротивления запускаешь два пальца в рот. Кажется, он что-то гневно бормочет, ощутимо кусается, но резко затыкается, невольно обхватывая пальцы губами и едва не заставляя тебя скулить - кому скажи, в жизни не поверят. Оксимирон с оттопыренным голым задом и стоячим членом облизывает пальцы Соньки Мармеладовой. Хлопает входная дверь.       Сжимаешь его горло, чувствуя под ладонью судорожное движение кадыка, и буквально ровняешь Мирона со стеной. Он застывает, смотрит так же холодно и с уверенностью в себе, но ты уже замечаешь замешательство. Да, блять, ты замечаешь это душегреющее замешательство. Затем, даже толком не обдумав совершаемое, скользишь вниз и сжимаешь его пах – грубо, резко, будто подсказывая: судьба твоего члена в моих руках.       – Кто перевозбудился? Я? – он натягивается, как струна, бьет ладонями в твою грудь, стараясь оттолкнуть, но не-ет, теперь от тебя не так легко отделаться. Ты сильнее сдавливаешь член Мирона через штаны, заставляя его порывисто выдохнуть, – у тебя стоит, прикол? У Оксимирона стояк на Гнойного, вы только представьте!       – Ми-и-ирон! – бухой голос Джарахова. Парень явно неуклюже влетает в соседнюю кабинку отлить, пока ты освобождаешь рот Мирона и, пользуясь случаем, скользишь к расщелине меж булок. Он хочет что-то тебе сказать, даже оборачивается, и по его лицу видно - после всего этого ты реально лишишься зубов. Но ты готов. Готов ради этой сладкой задницы, – ты чё там застрял бля-я?       – У меня тут проблемы, братан, – ты искренне не понимаешь, какого хуя у Окси такой спокойный (почти) голос. Какого хуя он вообще может разговаривать с таким стояком и чужими руками на своих бёдрах? Загоревшись, ты уже не можешь остановиться. Давишь влажным пальцем на его сфинктер, проникаешь неохотно – мышцы дохуя тугие. Не без удовольствия замечаешь, как Мирон жмурит глаза и кусает свою ладонь. Старается уйти от твоих рук, но ты везде. Ты, блять, везде.       – Боюсь спросить, какие? – слишком долго. Слишком долго ебаный Джарахов ссыт, когда твою крышу сносит как никогда в жизни. Закусывая губы, отходишь чуть назад и позволяешь Мирону самостоятельно прогнуться в спине, оттопырить бёдра и позволить разрабатывать себя. Добавляешь второй палец: аккуратно, боясь вывести его на лишний звук. Если их запалит этот ебаный коротышка - пизда обоим.       – Ну, у меня тут это, – с горем пополам отводит ладонь ото рта, стараясь дышать как можно спокойнее. Мышцы судорожно сжимаются и, ты готов поспорить, его яйца тоже сводит от этой пытки, – зад занят, знаешь. У меня, блять… Типа несварение?       – О, конечно, у меня стоит на твои ебучие панчи. На твою манеру зачитывать. На твои резкие движения в мою сторону. На твой ебучий рост и превосходство. Хочу подставить тебе свой язык, мне уже садиться на колени?       Он пытается отбиться сарказмом.       Пытается перевести ситуацию в шутку, ведь они на версусе, да? Тут ведь не тискаются в туалетах лучшие баттлеры минувших лет?       Ведь так?       «Нихуя не так», – открыто читается в твоих глазах. Он понимает. Ясно понимает, до чего всё дошло.       – У-у, последствия проигрыша? – смыв унитаза приносит облегчение обоим. Мирон смиренно молчит, хотя в любой другой момент обязательно бы ответил, что срать ему на баттл и проигрыш вместе взятые. Эльдар, покачиваясь, выходит нахуй, пробормотав что-то про разбитый айфон и удачу.       – Ты с дуба рухнул, какого?.. – гневная тирада прерывается неожиданным стоном, потому что уже два пальца активно таранят зад, и он едва ли успевает упереться руками в дверь, чтобы вовсе не наебнуться, – блять, Слав… ты ебучий, сука…       – Какой ты многословный, – перемещаешь руку обратно на его член и срываешься на быстрый темп, с каждым разом всё глубже засаживая пальцы. Не ожидавший такого поворота Окси монотонно мычит, кусая губы и стукаясь лбом о дверь, а ты так и не переходишь на щадящий режим, быстро двигая рукой, – давай, милая, кончай. Кончай, ощущая в себе мои пальцы. Кончай, долбясь в мой кулак. Кончай, слушая мой голос и думая обо мне.       И он кончает. Максимально выгибается и крепко сжимает в себе пальцы, пока член, пульсируя, извергает сперму и на твою руку, и на дверь. Он дышит как загнанная лошадь, отталкивается от запачканной поверхности и попадает в твои объятия. Вторая рука еще скользит по чувствительному стволу, отчего мышцы продолжают сокращаться, а Мирон – тонуть в оргазме.       – И только не пизди, что тебе не понравилось, – довольно улыбаешься, поворачиваешь его голову к себе и пытаешься поймать расфокусированный взгляд. Мирон постепенно приходит в себя, но момент, когда его губы соприкасаются с твоими отчего-то допускает. В пизду все эти стереотипы, можно биться об заклад – этот поцелуй они даже не вспомнят. Насладившись ленивой борьбой за власть, ты отстраняешь его от себя и с довольной физиономией садишься на подмягченную свитером крышку унитаза, – это был твой утешительный приз, но ты-то понимаешь, что своё я еще не получил.       Всё еще пользуясь расслабленностью Окси, тянешь его на себя и, снова запечатлев короткий поцелуй, усаживаешь между своих ног. Очки, наконец, откладываются в сторону, потому что это зрелище нужно наблюдать без них. Осознанный охуевший взгляд будоражит до дрожи по коже. Ух! Сейчас, блять, начнется.       – Ублажи победителя.