Трикстер Дануолла

      Говорят, клоуны — самые грустные на свете люди. Они дарят окружающим веселье, даже если сами готовы рыдать от горя и тоски. Гнусные инсинуации! Нет, определенная доля правды в этом есть — все работники шутовского мастерства должны уметь изображать нужные в работе эмоции. Но без искренности, без неподдельного и радостного внутреннего настроя их потуги обречены на провал, ведь мы выступаем перед самой взыскательной и требовательной аудиторией — детьми. Нет в мире более внимательных зрителей! И это подкупает, это заставляет выложиться на полную и получить заслуженную награду — не деньги, нет. Искренний заливистый смех ребятни. Лучшая музыка для клоуна!       Конечно, это тяжелая работа. Душный костюм, тяжелый грим, постоянные репетиции и разъезды. Но овации публики и ликование от отлично выполненного номера затмевают все трудности.       Помню, пришлось выдержать целый бой за право выступить на подмостках. Сначала — с родителями, потом эстафету подхватили преподаватели и улыбчивые сокурсники-конкуренты. Добивающий удар нанес парень, вызнавший и раскрывший широкой публике некоторые факты моей биографии.       Мы с этим человеком — Мак-си-мом, — поскандалили от души, наревелись друг другу в плечи (тонкие артистичные натуры, что поделать), и разошлись, как в море корабли. Его судно оказалось «Титаником». Не прошло и недели — авария, похороны, грустные лица, рыдающая Анечка с соседнего потока. А мне хотелось танцевать на могиле, чтобы оправдать наконец осуждающие взгляды сокурсников и жуткие слухи — «Черная вдова», «Фрик», «Пеннивайз», подумать только! Ну, я и взяла одно из прозвищ, как сценический псевдоним.       Шло время, «Пенни» сдала экзамены, выступала на утренниках и праздниках, периодически пробуя свои силы в цирковых труппах. Номера помогала готовить мама, работавшая костюмером в театре не из последних. Первым зрителем и самым взыскательным критиком оставалась сестренка — Джемми-хохотушка с кудряшками до плеч. Огни праздничных салютов и радостные улыбки заставляли смеяться, забывая о боли в собственном надломленном сердце.       А ещё были сны. Мне восемь. Вокруг влажный серый камень покрытых плесенью стен, мерцает заманчивый блик лунного света в решетке наверху. В ушах слышен тихий шепот друга, чью разбитую голову я держу на коленях. Помню, он до последнего старался успокоить меня, веселил и рассказывал сказки. Потом перестал, и тогда уже я старалась развеселить его, придумывала шутки и истории. Но он не смеялся. Полицейский с фонарем, который нашел меня утром, почему-то не смеялся тоже.       Человека, который завел нас в катакомбы, звали Джон. У него было трое детей, жена и престарелая мать. А еще у него было психическое расстройство и гемофобия. Когда мой друг (как же его звали?), споткнулся и ударился об угол стены, а потом поднял на него залитые кровью глаза, похититель не выдержал и сбежал, оставив нас в заброшенной части подземки. Его судили, признали виновным в непреднамеренном убийстве несовершеннолетнего и посадили в тюрьму на несколько лет. А потом он вышел и однажды привел детей на мое представление, не узнал в гриме. Он смеялся и я смеялась тоже, искренне, заливисто, до слез. Кажется, в тот день мне аплодировали как никогда в жизни.       Я могла бы его убить. Легко — заманить в безлюдное место, надеть перчатки и использовать столовый нож, веревку или шило. Но не стала — зачем? Ведь мертвых нельзя развеселить, а улыбка Джона — красивая. И если он будет спать в земле, как мой друг, то его жена, и дети, и престарелая мать очень долго не смогут смеяться. Жаль, не все люди разделяют мою точку зрения.       Анечка, та самая, с соседнего потока, подкараулила меня с очередного детского утренника. Уж не знаю, чем ей так запал в душу глупый студенческий слух о «Пеннивайзе»… Но она кричала, обвиняла меня в смерти «Максика» и больно ударила острым ножом, украшенным замысловатым узором. Кажется, она обещала мне «вынуть душу и отправить ее в бездну». Я смеялась ей в лицо и сжимала в кармане мобильный с набранным впопыхах номером полиции. Потом мне сильно захотелось спать, а Анечка попыталась убежать от приближающегося воя сирен. Недалеко, правда. Кто же знал, что перебегать дорогу на красный свет может быть так опасно?..       Чем там дело кончилось, не знаю. Сплю. Не в земле — на больничной койке с жесткой простынью и пропахшей лекарствами наволочкой. Меня навещают — Джемми-хохотушка рассказывает истории и сказки, мать приносит свежие и пряные цветы.       Иногда я вижу во снах чужой город близ моря. Там в небо устремляются струи дыма из фабричных труб, пахнет морской солью, китовым мясом и дождем. Там по улицам бегают крысы, строятся заговоры и текут рекой кровь и вино. Там скользит по волнам железный корабль, несущий женщине в синем костюме важную весть. Там смеются и плачут, горланят песни и тихо молятся кому-то в тайных комнатах. Там интереснее, чем в больничной палате. И однажды я не возвращаюсь.