Ворон

      Гермиона стояла и ещё долго смотрела перед собой, словно Джозеф всё ещё находился там. Она смотрела и видела антрацитовые, знакомые глаза, в которых отражалось искажённым её бледное лицо. Видела искривлённые в саркастической улыбке губы и мелкие морщинки на лбу и возле глаз. Слышала тихо сказанные, наполненные ядом слова, которые в голове невероятно громко повторялись раз за разом.       Да, было обидно и неприятно их слушать, но кто сказал, что правда всегда сладка?       Именно сейчас Гермиона в полной мере поняла смысл фразы: «правда глаза колет». Эта самая правда не просто колола, она их нещадно раздражала, от чего тут же наворачивались слезы. Она царапала душу, и с каждой новой раной приходило понимание последних семи с половиной лет. И это понимание точно так же, как и правда, причиняло ей немало боли.       — А с чего я вообще взяла, что вам нужна была помощь? — в пустоту задала Гермиона вопрос. — Посмотрела воспоминания, которые вы отдали Гарри, и нафантазировала себе невесть что. Думала и верила, что смогу вам помочь. Не спала ночами, пытаясь придумать план действий, с помощью которого я смогла бы приблизиться к вам. А в итоге пришла к тому, что неизвестный мне мужчина грубо, но ясно дал понять, насколько сильно я заблуждалась в своих предположениях.       Маленькая, хрупкая слезинка скатилась по холодной коже щеки, обожгла её и сорвалась, упав на плотную ткань пальто. Блестящие, от стоящих в них слез, глаза только сейчас заметили всё ту же чёрную птицу. Но на её присутствие Гермиона лишь хмыкнула, посмотрела грустно на могилу и развернулась, мелкими шагами удаляясь по истоптанной ею и Джозефом тропинке.       Она не таила обиду на этого странного мужчину, даже наоборот — хотела вновь с ним увидеться и поговорить, спросить о том, как он смог так быстро прочесть её, словно она была открытой дверью перед человеком, что столь сильно желал оказаться по ту её сторону, и, наконец, узнать тайны, скрывающиеся за нею. Да и, в конце концов, попросить его до конца открыть ей глаза на все.       И Гермиона настолько сильно задумалась над этим, что не заметила, как большие следы от ботинок Джозефа оборвались посреди тропинки, и остались только её — маленькие, направленные в противоположную сторону.

***

      В шестом часу вечера субботы Гермиона стояла возле толстого, старого дерева, тем самым скрываясь в его тени от посторонних глаз. Конечно, полностью спрятаться у неё не удалось, ибо каштановое гнездо на её голове слишком сильно выдавало гриффиндорку, но все же с его могилы Гермиону было практически не видно.       Вот только все труды по конспирации были напрасны. Он не пришёл. Как и на следующий день. И так продолжалось на протяжении всего месяца: Гермиона приходила на кладбище, пряталась за широким стволом дерева и ждала, а потом опечаленная покидала это место в полной тишине и темноте. Она до поздней ночи задерживалась там, а потом ни с чем аппарировала. И так раз за разом.       Но Грейнджер даже не догадывалась, что все это время, пока она караулила Джозефа, за ней неотрывно наблюдали. Этот неизвестный наблюдатель долго не объявлял о себе, предпочитая находиться в тени. И так каждый выходной: он встречал Гермиону на все том же месте, смотрел на неё, а потом провожал до ворот кладбища, откуда потом девушка аппарировала.       И только в последнее воскресенье января он решил показать себя.       День был холодным и пасмурным. Тяжёлые чёрные тучи нависали над могилами, придавая им ещё больше мрачных красок. Дул ледяной, пронизывающий чуть ли не до костей, ветер, заставляя каждый раз ёжиться. И вот когда очередной порыв ледяного ветра обдал поникшую фигуру, она всё-таки решила наслать на себя согревающие чары. Стало, конечно же, теплее, вот только внутренний холод никуда не ушёл. Он все так же находился где-то глубоко в ней, покрывая ледяной коркой её внутренности. Хотелось кричать, психовать и сетовать на судьбу, а заодно и на жизнь, вот только она молчала, мысленно давая себе пинка и объясняя, что Джозеф Адамсон ничем ей не обязан.       От сегодняшнего дня Гермиона ничего не ждала, ибо понимала, что вряд ли он что-то ей принесёт, и будет хоть чем-то отличаться от прошлых январских выходных. Но все же где-то в глубине души ещё тлел маленький уголёк надежды, который, скорее всего, сегодня догорит, и вряд ли когда-нибудь вновь вспыхнет.       — Ну, здравствуйте, профессор, — устало вымолвила Грейнджер и посмотрела на сгущающиеся тучи над своей головой.       Где-то там, высоко, летали свободные птицы, чёрными пятнами покрывая тёмно-серые тучи и издавая громкое карканье, которое Гермиона слышала с земли. Она ещё с детства знала, что эти птицы вестники чего-то нехорошего: бед, неудач, горя и смерти — все эти трактовки она могла на данный момент принять на свой счёт, вот только адекватная мысль о том, что все это глупое поверье, а зима как раз время данной разновидности птиц, освобождала её разум от всяких бредовых мыслей.       Покачав головой и отругав себя за подобную чушь, несвойственную лучшей ученице Хогвартса и по совместительству героине войны, Гермиона сделала шаг к всё тому же старому дереву, верно служащему ей своеобразным укрытием, как вдруг услышала тихий и до боли знакомый голос за своей спиной.       — Добрый день, точнее, вечер, мисс Грейнджер.       Куда-то идти резко расхотелось, да и не смогла бы она все равно сделать и шага. Мышцы сковало так, что было невозможно пошевелиться, а мозг и вовсе отказывался работать и подавать нервные импульсы в конечности.       — Вам в детстве не говорили, что неприлично стоять спиной к человеку, когда он к вам обращается? — Гермиона была уверена, что его губы сейчас искривлены в презрительной ухмылке, а руки, сжав в кулаки края чёрной, как ночное небо, мантии, скрещены на груди, тем самым укутывая его худощавую фигуру в тёмную материю, словно в кокон.       Но чтобы убедиться в этом, Гермионе нужно было повернуться. И она, вроде бы, хотела это сделать, но боялась: а вдруг там нет никакого, а всё это злая шутка её воспалённого от недосыпа и вечных раздумий мозга?       Взглянув на могилу и набрав в лёгкие побольше воздуха, будто она готовилась к прыжку в воду, Гермиона закрыла глаза и стала медленно поворачиваться.       — Я, конечно, польщён, что вы всё-таки удостоили меня своим вниманием, но, может, вы хотя бы глаза откроете?       Медленно она стала поднимать веки. Сначала её взору предстала его чёрная обувь, затем точно такого же цвета брюки, край сюртука с невероятно большим количеством мелких пуговиц, мантия и завершало всю эту картину – бледное и до боли в груди знакомое лицо.       — Вы так и будете молчать?       — Я… Профессор, п-почему вы живы? Вы ведь должны быть там, — тоненький пальчик указывает на могилу. — Нет, это не правда. Вы мне мерещитесь.       Трясущиеся ладошки закрыли вмиг ещё сильнее побелевшее, хотя куда ещё белее, лицо гриффиндорки, послышался судорожный вздох, а за ним всхлип. Но неожиданно Гермиона отрывает руки и во все глаза смотрит на своего бывшего учителя.       — Почему?       — Знаете, мисс Грейнджер, вы мне всегда казались умнее Поттера. Видимо, я ошибался, — презрительно выплюнул он. — Выражайте свой вопрос так, чтоб поняли не только вы, но и ваш собеседник.       — Почему я вижу вас? — пропустив колкость мимо ушей, спросила она.       — Наверное, потому, что у вас есть глаза.       Глаза у неё действительно были, вот только сейчас ей показалось, что они её чертовски подводят — ну никак она не могла видеть того, кто уже восемь месяцев покоится в сырой земле. Или могла?       — Я не понимаю.       — Удивительно, не уж-то есть то, чего вы не можете понять? — но заметив, насколько быстро цвет лица гриффиндорки приобрёл оттенок снега, он схватил её за тоненькую, трясущуюся ручку и усадил на скамью. — Успокойтесь, мисс Грейнджер. Возьмите себя в руки.       В ответ она лишь беззвучно шевелила губами и все так же ошарашенно смотрела на него. Полгода она считала его мёртвым. Полгода старалась научиться жить дальше. За все эти шесть месяцев она сумела возвести в своей душе настолько прочную стену, за которой успешно скрывала все свои чувства, эмоции, и, казалось, что её никто и никогда не сможет разрушить. Как же она ошибалась. Один его взгляд, язвительная реплика в её сторону, и на стене расползаются трещины — маленькие, тоненькие и незаметные. Но с каждым его вдохом и произнесённым словом, они становятся все больше и больше, объединяясь и образуя большие разломы. И все чувства, которое стали зарождаться ещё на курсе так четвёртом, вырвались наружу, сметая на своём пути крупицы самоконтроля.       — Все это время я считала вам мёртвым. Видела каждую ночь кошмары, переживала один и тот же момент — вашу смерть — и все никак не могла выкинуть из головы, что виновата во всем этом я, а вы, оказывается, живы, — тихо шептала Гермиона, смотря в одну точку. — Разорванная шея, пол, залитый кровью, невероятно бледное лицо и еле слышное биение вашего сердца — всё это я настолько отчётливо вижу, когда закрываю глаза, что кажется, словно я вновь перемещаюсь в Визжащую хижину. А те не сказанные слова при вашей жизни таким грузом лежали на моем сердце, что иногда казалось, будто я не выдержу этого. Проведённые дни возле, как я теперь поняла, пустой могилы, сказанные слова, пролитые слезы — всё это было напрасно. — Судорожный всхлип и полные боли глаза смотрят на него. — Почему вы так жестоки ко мне? Почему вы, если не хотели объявлять о своём спасении, не намекнули мне через кого-то, чтобы я перестала сюда ходить?       — Да потому, что ваше серое вещество напрочь отказывается принимать хоть какие-то намёки. Кажется, пару недель назад я ясно вам дал понять, что приходить сюда незачем, но ваше гриффиндорское упорство и невесть что ещё разве прислушалось к моим словам? Гермионе показалось, будто недоумение и потеря всякого смысла его слов настолько отчётливо читается на её лице, что профессор не выдержит и воспользуется каким-нибудь непростительным заклинанием, тем самым освободив себя от ненужных ему проблем. Но он молчал, лишь прищуренные, словно два тёмных, непроглядных туннеля, глаза смотрели на неё неотрывно, пытаясь этим взглядом что-то ей передать, что-то, что она все никак не могла уловить.       Но понимание пришло так же неожиданно и оглушительно, как и его появление посреди заснеженного кладбища рядом со своей могилой.       — Ну, наконец-то, — вымолвил он, заметив удивлённый взгляд Грейнджер.       — Вы… Мерлин, какая же я глупая!       — Вот тут я, пожалуй, соглашусь с вами.       — Тот странный незнакомец… Как же я раньше не додумалась до этого?! — в непонятном даже для себя порыве Гермиона резко поднялась со скамьи, но через секунду так же резко плюхнулась обратно. — Зачем же вы скрываетесь, профессор? Вы ведь больше не предатель, вас оправдали!       — Мисс Грейнджер, прекратите так кричать. Я не собираюсь объявлять о своём чудеснейшем спасение, и вам не позволю. Думаете спустя столько лет, обретя наконец-таки долгожданный покой, я собственноручно его разрушу? Нет, слишком дорого мне пришлось за него заплатить.       Гермиона уже представляла, как удивится Гарри, узнав об этом, как обрадуется профессор МакГонагалл. Так хотелось рассказать им, поделиться и, наконец, облегчённо выдохнуть. Спустя только полгода она смогла избавиться от этого груза на своём сердце и готова была этому радоваться, вот только грубые слова дорогого ей человека вернули Гермиону с небес на землю.       Она понимала это желание побыть в одиночестве и в тоже время — нет. Как можно было желать этого, когда почти всю жизнь провёл в полном заточении, растрачивая себя на двух кукловодов, которые так умело, дёргали за невидимые ниточки и искусно играли судьбами других, но в первую очередь его. Гермиона действительно этого не понимала.       — Зачем же вы тогда раскрыли свою тайну мне?       — Сильно не обольщайтесь. Мне просто-напросто осточертело смотреть на кислые лица Минервы и Поттера, которые переживали за вас, а вы в свою очередь плевали на всех, продолжая пожирать себя изнутри. За всё это время вы хоть бы раз оглянулись и посмотрели на то, что происходит вокруг вас, хотя зачем? Ведь куда приятнее сидеть здесь и ныть о том, как несправедливо обошлась жизнь. Но, знаете, жизнь вообще несправедлива, а ваша жертва у меня уже в печёнках сидит, — каждое его слово было наполнено таким ядом, о котором позавидовала даже сама Нагайна.       И, конечно, ей было неприятно это слушать, но и большего она не ждала. Она прекрасно знала, что такой нелюдимый, жестокий человек, как Северус Снейп, никогда не ответит ей хотя бы мизерной взаимностью, но почему-то слышать от кого-то это в разы больнее, нежели осознавать самой.       — Зачем так жестоко?       — А чего вы ожидали? Думали, узнав о вашей маниакальной любви ко мне, я отвечу вам взаимностью? Мисс Грейнджер, очнитесь. Это вам не книжки о любовных романах, это — суровая реальность, которая ни вас, ни меня, ни кого-либо ещё жалеть не будет. Самые маленькие надежды, которые родились в её душе, как только она поняла, что зельевар жив, погибли, так и не окрепнув. Эта самая суровая реальность поистине была жестоко ко всем, но, как на тот момент показалось Грейнджер, к ней особо. А иначе как расценить это всё, что происходит с ней в последнее время?       Что ж, зато она теперь ясно поняла, что изначально не было никаких масок, а роль сальноволосого ублюдка, вовсе не роль — это его сущность.       И именно сейчас она невероятно сильно пожалела о том, что он оказался жив. Лучше бы эта могила действительно была предназначена не только для надгробия с его инициалами, но и для его бездыханного тела.       Сморгнув вновь наворачивающиеся слезы, Гермиона встала на ноги и покачнулась, но удержав равновесие, сделал шаг к нему, остановилась и заглянула в его антрацитовые глаза, которые так долго не давали ей покоя.       — Спасибо, профессор, что раскрыли мне глаза, — это было единственное, что она сказала, прежде чем обойти его и двинуться вверх по тропинке.       Но вдруг её что-то остановило и хрупкая фигура с заплаканным, ненормально бледным лицом вновь посмотрела на него.       — Вы упомянули профессора МакГонагалл и Гарри, — она говорила тихо, поэтому ему пришлось прислушиваться к её словам, — то есть этим вы хотели сказать, что они в курсе всего?       — Именно.       Обида на дорогих ей людей невероятно сильно захлестнула её, от чего слезы вновь набежали на глаза, и Гермиона поспешила отвернуться. Но с места она не сдвинулась, так как её остановила дальнейшие слова профессора:       — И я никак не могу допустить, чтобы об этом знал кто-то ещё.       Когда-нибудь Гермиона узнает истинный мотив всех его поступков, узнает, почему он наговорил ей всё это, поймёт и, быть может, простит. Но только не сейчас…       — Профессор?       Она смотрит на него своими большими, карими глазами, и последнее, что замечает — поднятую на неё палочку и тихий, едва уловимый шёпот:       — Обливиэйт.