К морю

Они видели белые паруса и клочья дыма, проплывавшие над горизонтом, но скажи им, что это смерчи или лепестки белых морских цветов, — и они поверили бы. Вирджиния Вулф «По морю прочь». 1915 г.

Ночь, как и полагается ночи, была тихой, была синей; звезды дрожали на небе, искрились, шептались. Желтые столбы света от проезжающих за окном машин проплывали по стенам, не задерживаясь. Тикали часы на полке. Ада сидела на кровати. Не было и речи о том, чтобы спать; нет, нет, спать она не могла. Глаза её были широко раскрыты. Старый кожаный чемодан, по-женски аккуратно собранный, лежал открытый на ковре. Наступит утро — и поезд увезет её отсюда. Нет, нет, не могла она поверить, что солнце встанет, что это действительно так скоро случится! Какие-то глупости путались в голове. Уехать. Оставить всё, оставить работу, целую жизнь, сесть на поезд и уехать, уехать к морю — Ада никак не могла поверить, что такое случается. Оставить всё. Уехать. "И всё же, - думала она, - это и вполовину не так волнующе, как сидеть в одном купе с Еленой Владимировной". За одним столом. Не думать, не говорить о работе. Оставить, - подумать только! - оставить всё! Ада задумалась. Ей, впрочем, и нечего было оставлять. Ничто по-настоящему не держало её: в последнее время она только и была занята тем, что переживала за других, переживала чужие печали и радости, как свои собственные. Ходила тенью меж чужих волнений, меж движений чужих душ. И вот ночью, тихой и синей, осталась она наконец одна, и, глядя на себя, осознавала, что больше всего, сильнее всего ей хотелось бы, чтобы поезд, — самолет, машина, велосипед — неважно — увез её далеко отсюда. Чтобы Елена Владимировна её увезла. Эта мечта была старой, и никогда Ада не желала её исполнения. Она была недостижимой, запредельной. Была далекой мечтой. Когда всё вокруг катилось в пропасть, когда ей было тоскливо и плохо, она под светом звезд, в ночной тиши открывала свой старый блокнот. «Елена Владимировна, увезите, заберите меня отсюда». Да. И вот теперь, глубокой ночью, она сидела на кровати и не могла уснуть. Старая мечта, недостижимая мечта наутро обещала воплотится в жизнь. Колесики чемодана звонко щелкали на стыке бетонных плит. На платформе было людно. Шумно. Мужчины в расстегнутых куртках, их жены, крупные пожилые дамы, безразличные молодые мальчики, что кучковались с дешевыми сигаретами и пивом, рослые джентльмены в галстуках, девочки в коротеньких курточках, старики с авоськами, их терпеливые дети — казалось, на вокзале собралась и кипела вся жизнь. Ада дважды убедилась, что нашла верный вагон. На платформе уже кучковались пассажиры. Она то медленно, размеренно, то мимолетом оглядывала толпу в поисках знакомого лица. Сердце устало волноваться. Серый, уставший ноябрь пусть и не радовал погодой, но хотя бы не огорчал ею. Ветер бережно поднимал волосы. Дышалось легко. Свежо. Руки немного замерзали. Ада представляла, как она появится. Воспоминаний у неё было много, но все они смешались и спутались. Она помнила точно, как шли они вместе к метро одним прохладным вечером. Руки точно так же мерзли. В пальцах покалывало. Она шла без шапки — хотелось быть для преподавательницы капельку симпатичнее. Кого вообще красят шапки? Елена Владимировна тогда сказала ей, помнится, накинуть капюшон. Ветер. «Мне не холодно, — заявила Ада в ответ, поправив волосы, — у меня хороший иммунитет». За спиной наконец послышались те самые, те самые шаги. Ада сама себе легко улыбнулась. — Доброе утро, — знакомый голос прозвучал по-старому тепло. Елена Владимировна встала рядом и сложила ручку своего чемодана. — Доброе утро. — Ну, как? На её щеках обрисовались ямочки. — Хорошо, — Ада в каком-то глупом смущении отвела глаза в пол. Преподавательница выглядела свежо. Она была почти не накрашена, но её кожа по-прежнему светилась золотым. Седая прядь серебрилась у виска. — Вера Александровна хотела проводить, но говорит, опаздывает, как я. — Преподавательница рассмеялась, — мы с ней, помнится, на пару вбегали всегда после преподавателя в аудиторию. Все смеялись. — Я не знала, что Вы учились вместе. — Только в магистратуре. Ну, а потом — в аспирантуре. Черт её знает, почему она со мной не поехала. — Сказала, дела. Елена Владимировна саркастически усмехнулась. — Дела. Поезд был старым, с советским налетом. В вагоне стояла пыль. Не протолкнуться. Все мельтешили с сумками и чемоданами. — Кажется, здесь, — Елена Владимировна быстро запрыгнула в купе. Она села на полку и придвинулась к окну. Ада пошла за ней по длинному коридору. Нет, нет, до сих пор не могла она поверить, что действительно это происходило с ней. Она шла, и каждый шаг её дергал какую-то ниточку в её сердце. Поезд. Купе. Боже! Ада улыбалась. — Провожающие, покиньте вагон! Строгий голос суровой проводницы пронзил шумный гул. Люди стали выходить. — Ну, что? Ничего не забыли? — Вроде нет. — Главное — документы и деньги. Остальное можно, если что, и забыть, — улыбнулась преподавательница. Забыть. Да. Ада больше всего, сильнее всего хотела всё забыть. Всё оставить. Беготня прекратилась. Хлопнули двери. Поезд гулко прогудел, тяжело выдохнул. Вагон вздрогнул. Волна глупого счастья накрыла Аду с головой. Они уезжали. Наяву.