О чем молчит Кёркволл

Потом будут рассказывать, о том, как вокруг героя собирались друзья, с разной успешностью пытаясь вытащить Хоука из «пучины горя». У особенно впечатлительных рассказчиков фигурировать будет сразу «бездна отчаяния». В зависимости от личных предпочтений, приводить в себя будущего Защитника Киркволла будут общими усилиями. Или же кто-то один – единственный, кто понимал Хоука! – когда попытки остальных окажутся бесплодными, чудом будет возвращать герою волю к жизни. Дальнейшее развитие тоже останется на совести рассказчика. Пылкая страсть, «любовь, которая не смеет назвать себя». Вариантов будет море. И в этом море не будет ни капли правды. Потому что не пришел никто. Блондинчик был хорош с посохом и в манифестах о притеснении магов. Фенрис вообще толком не понимал, что такое терять. Как и Изабелла. Некоронованный наследник Старкхейвена знал. Но понимал только, как ведут себя те, кто потерял. Что делать с тем, кто потерял, он не имел ни малейшего представления. Как и Мерилль. Никто не знал, что делать. И поэтому мы не сделали ничего. И ты, Варрик Тетрас, был ничуть не лучше остальных. Скажи уж честно. Чего ты испугался? Того, что не сможешь ничего сделать? Вот уж да, ты никогда не был таких ситуациях. А в твоих байках, как только герой оказывался в тупике, на него нисходило божественное озарение, в ближайших кустах находилось чудодейственное оружие, а случайно открывшаяся дверь оказывалась как раз той, что вела к разгадке. Вот только ты никогда не рассказывал баек о себе. Не быть тебе главным героем. Даже Хоук заметил. Впрочем, и друг главного героя из тебя получился так себе. Забился в нору, как и все остальные, как будто ничего не случилось. Мы слишком привыкли к неунывающему Хоуку. К Хоуку, которому все нипочем. Смерть сестры. Уход брата. Нищета, а потом – нежданное богатство с довеском из насмешек в спину. Фенрис вообще клял магов в хвост и гриву, не смущаясь вываливая это все на голову как раз тому магу, который раз за разом вытаскивал его под завязку накачанную лириумом задницу, откуда только можно и нельзя. «Хоук, магов хотят уничтожить!», «Хоук, у меня зеркало!», «Хоук, у меня роман не складывается!». Хоук! Хоук! Хоук! А Хоуку – безупречных вам в печень! – двадцать пять. А мы, сдается мне, толпа обнаглевших мудаков. А чувствовать себя мудаком настолько тошно, что любой пытается забыть об этом как можно скорее. Что ж, это у нас получилось. Только Авелин, несмотря на недавнюю размолвку, нашла в себе силы прийти в безмолвный дом и сказать хотя бы пару слов ободрения. А потом обронила, что ей стало не по себе. Потому что не было Хоука, мрачно запиравшегося в своем доме и не желавшего никого видеть. Не было Хоука, надиравшегося вдрызг и разносящего дом в щепки. Не было Хоука, слезно рыдавшего у кого-то там особо сердобольного на плече. Не было Хоука отощавшего, заросшего и сутками не евшего. Он просто сидел на кровати и смотрел на огонь. Как будто что-то там видел. А может быть, и правда видел. Коротко, одними уголками губ, улыбнулся Авелин и пообещал зайти на следующий день. А на утро принес Фенрису какой-то древний фолиант и пообещал научить читать… … откопал где-то щит для Авелин… … потащил Андерса на очередную зачистку улиц (мир праху не вовремя подвернувшихся антиванских наемников)… Он был обычным. И это было страшнее, чем фантазии всех сладеньких бардов вместе взятых. Я стоял рядом, когда всегда такой дипломатичный Хоук (честно говоря, по моим меркам, чересчур уж дипломатичный – кое-кого пора было бы и на место поставить), Хоук, который чаще всего решал дело миром, когда Аришок спросил, в чем он видит исход конфликта, кинул: - В сражении. И улыбнулся. Коротко, весело и зло. Мне вдруг показалось, что мы все что-то не понимаем про этого Хоука. Что-то очень важное. И у нас все меньше времени на то, чтобы это понять.