Я люблю член, папа, очень! (полная версия)

Над головой вспыхнул ослепительный свет. Пищали какие-то приборы. На заднем плане раздавались голоса врачей… Но их крики, споры… или о чём они там переговаривались, казались бессмысленным набором несвязных звуков, раздающихся откуда-то издалека. Они почти не касались слуха… Перед глазами всё плыло. Боль сконцентрировалась внизу живота, раскалённым тупым шилом прокладывая себе путь на свободу. Туда, где пути не было. Ритмично сжималось и разжималось что-то внутри, пульсируя. То, чего не должно было быть, словно разрывалось внутри… Волны жара и холода ритмично сменялись, охватывая тело. В горле, кажется, остались шрамы от крика. Из-под зажмуренных век текли неудержимые слёзы. Свет пробивался к глазами, раня, усиливая царящую внутри боль и хаос нереальности. Всё происходящее казалось не больше чем кошмарным сном. Всё это безумие началось в ТОТ день, после игрушечной свадьбы двух сестричек-любовниц. Джой увёл его в одну из зарезервированных комнат, прижал к стене, властно целуя, непререкаемо завладевая инициативой, сжимая руки отца и не позволяя сделать в ответ ни движения, направляя, надавливая языком и губами на губы, заставляя раскрыться как бутон и покориться. Тело сына тёрлось об него, неожиданно сильное и неудержимое. Пьянящее. Желанное. И каждый фрагмент его тела, его сердца и душа откликались на это безмолвоное жаркое требование. Расс горел как в огне. Он готов был позволить всё, что угодно. Он так долго этого ждал. Поцелуй, жадный, властный, мокрый, с переплетением языков, с разрывающей лёгкие нехваткой воздуха, с учащённым сердцебиением и каменеющий эрекцией где-то на грани восприятия собственного тела, становился всё глубже. Сын всё крепче прижимался к нему, раздвигая бедром слабеющие ноги. Кажется, Расс мог бы кончить от одного этого поцелуя, от лёгкого посасывания своего языка чужим чувственным, таким необходимым ртом. Джой был взвёдён не меньше. Дыхание клубилось в их ртах раскалённым туманом. И когда появился шанс сделать один вдох, Расс подумал, что захлебнётся хлынувшим в лёгкие кислородом. Губы Джоя спустились ниже. Обхватили скрытый тканью рубашки сосок… Почти не используя рук, парню удалось расстегнуть и наполовину стянуть пиджак. Галстук пока не мешал… Бессовестный мучитель продолжал дразнить маленький сжавшийся в бутон кусочек плоти сквозь ткань, оставляя мокрые следы губ и языка на рубашке, вылизывая, обхватывая губами, покусывая… Затем скользнул языком ниже. Провёл дугу по груди… И переключился на другой сосок. Расс всхлипнул, мечтая лишь о том, чтобы это действо происходило на обнажённой коже, а не сквозь барьер. Но Джою, кажется, было плевать на его желания. Что-то прижалось к растущей выпуклости в штанах. Не ладонь, всё ещё занятая руками самого Рассела… Гибкое, почти невесомое нажатие. Ласка, похожая на издевку. Но от этого нехитрого движения, трения кружится голова и воздух застревает в горле. И кажется, что лучше не может быть, что под ногами развернулось небо и можно ходить по облакам, а спину вместо стены подпирают опорные столбы врат рая. Хрипло вскрикнув, он выгнулся всем телом, прильнув к переполненному желанием телу сына, ловя раскрытым губами каждый вздох и молясь, что не поперхнётся расплавившимся, густым и тягучим словно мёд возгухом. Вздрагивая, лихорадочно отвечая на трение, он подводил себя к бездне… Но Джой не собирался ему потакать. Перехватив оба широких отцовских запястья одной ладонью над головой, парнишка прильнул губами к бьющей на шее жилке, избавляя партнёра, любовника, единственного по-настоящему нужного человека от оков пиджака и галстука свободной рукой. Затем принялся расстёгивать пуговицы на рубашке, покрывая обнажившиеся ключицы, грудную клетку, тёмные вишенки сосков, рёбра, уже подёрнутые жирком кубики пресса поцелуями, скользя мокрым языком по всем впадинкам, собирая неповторимый солоноватый вкус, затягивая кожу в рот и оставляя чёткие следы принадлежности, заставляя вздрагивать и разражаться вскриками каждый раз, когда зубы или губы касались открывшихся мест. Опустившись на колени, Джой медленно расстегнул ширинку, выпуская на волю тут же распрямившийся пружиной ствол, стягивая мягкую кожицу вокруг головки вниз и прикасаясь кончиком языка к маленькой дырочке на вершине, впитывая терпкий вкус выступившей там капли. Осторожно лизнул головку, вызывая ещё один глухой стон. Прошёлся языком по своим губам и осторожно взял чувствительную плоть в кольцо рта. Он то отступал, проводя языком вдоль венок, играя и щекоча, то наступал, обнимая твёрдое до невозможности пульсирующее тело губами, впуская всё глубже в горячие влажные недра. Он уже отпустил руки мужчины и сильные широкие кисти и крепкими, чуть узловатыми пальцами нырнули во встрёпанные волосы… Джой заглотил подрагивающий, обильно смоченный слюной ствол и принялся ритмично сосать, поднимая и опуская голову, при этом время от времени пытливо заглядывая в раскрасневшееся экстатично запрокинутое лицо отца, время от времени выпуская его член изо рта и работая только языком. Рассел просто не смог бы долго выдержать этой пытки. Семя брызнуло Джою на лицо. Невероятное, волшебное облегчение наполнило всё тело старшего Джексона каким-то пузырящим газом, заставляющем отрываться от земли. Он еле стоял, цепляясь в спутанные вихры сына-любовника. Мир сузился до выдоха и вдоха, до невероятной лёгкости, до щекочущей где-то под кожей эйфории. Но ничто ещё не закончилось. Окончательно стянув брюки с подрагивающих ног отца, Джой закинул одну из них себе на плечо, осторожно вводя кончик языка в задний проход и начиная аккуратно его расширять. Всё тело Расса пронзила дрожь. Он как будто оказался в эпицентре цунами, на вершине вулкана, стал детонатором бомбы, закружился в сметающем всё на своём пути смерче. Вцепившись ещё крепче в единственную опору, он, не помня себя, умолял: «Ещё… Сильнее… ОДА!». И сын с готовностью выполнял все его мольбы. Затем, когда в дело пошли пальцы, шёлковый покров эйфории начал потихоньку соскальзывать. Но рот Джоя вновь перешёл на отцовский член и весь дискомфорт оказался перекрыт удовольствием… Но у последней грани Джой отступил. Замер. Поднялся на ноги. И, стараясь действовать осторожно, плавно вошёл в подготовленное тело любимого, всего лишь задрав сутану до пояса. Раздался долгий мокрый звук. Затем всхлип… И Рассел сам насадился на сыновий член. А дальше был огонь, взрыв, извержение вулкана. Толчки, сотрясающие все основы мироздания. Прожигающая насквозь лава удовольствия… Спустя двадцать минут они переместились на ковёр, не прекращая синхронных движений в глубь и обратно. И не могли остановиться до самого утра. Всю неделю потом у Рассела болела его пятая точка. Он даже наклониться не мог, не то что присесть. Ему всё казалось, что изнутри продолжает течь белый скользкий ручеёк… Прошло больше месяца прежде, чем дискомфорт взади окончательно исчез. А спустя ещё пару месяцев начались эти ужасные симптомы. Его рвало так, как никогда в жизни, выворачивая наизнанку желудок и выбрасывая наружу то, чего он даже не ел. Так продолжалось каждое утро… Потом… из одного места начала течь кровь. И это всё было бы ещё ничего – он бы просто думал, что отравился, что перенапрягся, нашёл бы тысячу оправданий. Но в одно прекрасное утро ему захотелось сардин. Сардин, которых он на дух не переносил… Потом он подсел на киви – самые отвратительные из фруктов, на которые у него раньше было что-то вроде аллергии: сыпь и прочие радости. Эти самые радости так и не проявились, хотя он поглощал эту зелёную гадость чуть ли не ящиками. Потом его стошнило от одного запаха любимого кофе. А от не менее любимого пива начинала тут же кружиться голова… Начались обмороки. Однажды на него накатила такая слабость, что он даже встать с постели не мог. Джой, словно издеваясь, притащил дюжину тестов на беременность. И всё они оказались положительными. А ещё через какое-то время начал расти живот. И вот теперь это… Рассел выгнулся дугой, чуть не захлебнувшись криком от выворачивающей, изламывающей боли, но даже не услышал своего крика. Внутри него как будто не осталось ничего целого. Всё словно оплывало горячим воском. - Ничего… ничего… тужься, - шептал кто-то рядом, сжимая одеревеневшую сведённую руку. Что-то выходило, прорывалось, выскальзывало из него. То, чего не должно быть, распускалось цветком. Боль ушла. Он уже ничего не чувствовал. С ним что-то делали… Он ускользал во тьму. А потом он услышал голос… Тоненький, надсадный первый детский крик. Его ребёнка. Ребёнка, которого он родил, как бы нелепо и бредово это не звучало. Потом он увидел источник звука – своё дитя, которое весь положенный срок носил в себе. Неощутимые слёзы навернулись на глаза. «Я сделал это. Я исполнил твою мечту…» Боль оплела его, принимая в свои объятия. Теперь она почему-то не была жестокое, скорее нежной, как бездонное чёрное море. И он тонул в этой бездне, забывая себя, теряясь в сне. Свет гас. Затихал нервный писк аппаратов. Он исчезал… А потом он умер. Рассел подскочил на кровати, хватая ртом воздух. Ночная тьма колыхалась над кроватью. Рядом беспечно спал Джой… - Больше никогда, - выдохнул старший Джексон, с облегчением ощущая себе живым, здоровым и ни капли не беременным, - не позволю тебе быть сверху… КОНЕЦ!