Мешки с динамитом

пилар — океан -- Пока Арсений лежал в больнице, за окном догорал сентябрь. Яркий, с багряными разлапистыми листьями клёнов и колючими плодами каштанов, вечно пьяный студент. Попов любил его чуть меньше, чем буйный рыжий август, потому что столько лет уже пропускал его мимо. Круговерть тренировок, соревнований — очень трудно следить за происходящим на улице, когда ты появляешься там только ранним утром и поздним вечером. И сейчас, прогуливаясь по аллее вокруг больницы вместе с шебутной Алиской, Арсений смотрел по сторонам и чувствовал наконец, как время замедляет свой бег. Уже не серая каша из белых больничных стен и острого запаха антисептика, а что-то просто чёрно-белое — а чёрно-белые фильмы ведь самые честные. — Арсений! — Алиска выскочила на наставника из поредевших кустов живой изгороди, сжимая в руках охапку кленовых листьев — рыжий, багряный, фиолетовый — в противовес этому монохрому кругом. — Смотри, какие красивые! Давай соберём гер-ба-рий, пожалуйста! — Али-иса, ну они же такие грязные! — Арсений рассмеялся легко, в противовес даже своей брезгливости, глядя на то, как девочка грозно хмурит светлые брови. — Ладно, честное слово, я тебе помогу, но обещай мне, что дома отмоешь их водой с мылом и положишь под пресс, идёт? — Под что? — не отвлекаясь от разглядывания листьев, поинтересовалась девочка. — Груз сверху положишь. Книжку или ещё что-нибудь тяжёлое, чтобы листочки засохли ровно, — Арсений протянул руку и осторожно вынул из кучи один особенно большой и разлапистый, с разлитым по краю багрянцем. — Ну как же я тяжёлое подниму? — протянула неуверенно Лиса, отрываясь от листочков и замирая, глядя своими зелёными глазами куда-то за Арсения, но не выдавая никаких эмоций. — Я тебе помогу. Попов развернулся на пятках на знакомый голос, чувствуя, как в горле встаёт ком, и слушая, как шумно стучит кровь в ушах. Антон стоял в двух шагах, с едва заметной улыбкой на губах, в тёмных очках и чёрном пальто, накинутом на огромную толстовку, — и Арсений мучительно соображал, как же он не почувствовал его до боли знакомый одеколон. Фигурист сжал пальцы на набалдашнике трости, лишь бы не броситься навстречу, потому что взрослые люди себя так не ведут. Дед так часто говорил ему, что есть только постаревшие дети, а Арсений не слушал. Теперь начал понимать. — Я тогда каштанов ещё соберу, Тош! — радостно выдала Алиска, снова ныряя в кусты живой изгороди. Арсений сжал кулак с кленовым листом и так и замер. Он только и мог, что смотреть, чувствуя, как от этой улыбки глаза жжёт и внутри всё ломается-крошится, но катастрофы — не происходит. Потому что когда так лихорадит, то очень трудно верить, что внутри просто органы — а не кусты колючих роз и закованное в шипы сердце. — Прости, — одно слово далось хуже, чем любой самый сложный элемент — с ощущением, будто суставы выворачивает, ломает. — Я так скучал. Антон шагнул вперёд первый, заключая в объятия мужчину, который выдохнул и закрыл глаза, прижимаясь щекой к грубой ткани пальто, насквозь пропахшей недешёвыми сигаретами и одеколоном, чувствуя, насколько он действительно соскучился, только сейчас. Попов выпустил из рук трость — у него есть опора лучше, надёжнее, красивее — и обнял Шастуна в ответ, прижимаясь ещё сильнее, не в силах задать ни одного вопроса и рассказать ни одной причины в оправдание. — Я встречался вчера с Белым, знаешь, — тихо усмехнулся Антон, прижимаясь щекой к чужой макушке. «Знал бы Арсений, насколько он скучал». — Зачем? — напрягся Попов, чуть отстраняясь, только чтобы взглянуть в глаза за тёмными очками. Антон улыбнулся и поднял оправу очков на голову, демонстрируя синяк под правым глазом. — Я могу гарантировать, что этот ублюдок выглядит куда хуже. Арсений приложил ладонь к чужой щеке и бережно провёл большим пальцем по лиловому синяку — Антон прикрыл глаза, всё ещё обнимая фигуриста настолько, насколько было возможно, чтобы Попов мог на него смотреть. — Меня не слишком интересует, как выглядит он, — мужчина улыбнулся неуверенно. Арсений вздохнул и обнял хоккеиста крепче, поперёк грудной клетки, сжимая крепко, сдерживая себя с трудом, чтобы не переусердстовать — чтобы аж рёбра захрустели, чтобы он, блять, понял, как Попов, сука, ошибся и как скучал. Скучал не в манере «жить без тебя не могу», даже не в манере «я простил тебе выбитый зуб». Просто скучал. По тому одному-единственному вечеру, такому домашнему, что дыхание перехватывало от одних только воспоминаний — чужая квартира кажется роднее собственной, и один человек так спонтанно и прочно селится в пределах черепной коробки, что у Арсения нет даже желания возражать. И все песни, книги и фильмы про любовь внезапно обрели смысл — и Попова осознание собственного падения почти сбивает с ног. — Я попрощаться пришёл. Арсений отстранился и посмотрел на Антона с такой болью во взгляде, что Шастун поспешил уточнить. — У моей команды соревнования, я уезжаю на две недели, решил, что лучше помириться перед этим, — хоккеист поднял брови в невинном жесте. — Если я услышу такое ещё раз, я не уверен, что переживу инсульт, — проворчал Арсений, стараясь унять так отчаянно колотящееся сердце. — Да, я помню, возраст, — тихо рассмеялся Антон, не боясь даже перспективы получить по шее. Не получил. Арсений обхватил чужое лицо ладонями и поцеловал как-то неловко, судорожно — но в жесте столько было отчаяния и облегчения одновременно, что Антон опешил. Хоккеист опомнился запоздало — прикрыл глаза расслабленно, совершенно забыв о том, что по ту сторону изгороди бегает любопытная сестрица, а пропагандировать такое в этой стране и вовсе запрещено. — Если бы я, конечно, знал, что всё к этому придёт, я бы тебе зуб не выбил, — Шастун прижался лбом ко лбу, улыбаясь от уха до уха. — Меня даже это не испортило, а тебе ничего не поможет, — усмехнулся в ответ Попов, сжимая руки на чужом пальто, не в силах выдать что-то осмысленное или отпустить. — Антоша, я нашла каштаны, которые колючие! Но у меня место в карманах кончилось, Ан-то-ша! — на аллею, усыпанную листьями, вывалилась взлохмаченная Алиска, и фигурист расплылся в улыбке, выпуская Антона из объятия, но не расцепляя судорожно сжатых пальцев. — Секунду, Лисичка, — Антон наклонился, поднял трость и отдал её Попову, подхватил сестру на руки и принялся разглядывать гербарий, зажатый в детских ладошках. — А что ты планируешь с ними потом делать? — поинтересовался Шастун, поудобнее устраивая девочку на сгибе правой руки, левой забирая у неё один каштан в колючей оболочке. — Не знаю, — честно выдала Алиса. — А зачем с ними что-то делать, если они и так красивые? — девочка продемонстрировала брату багряно-алый кленовый лист. Арсений приподнял брови и улыбнулся, пожав плечами в ответ на беспомощный взгляд Антона. Просто потому, что против её умозаключений не попрёшь — даже не пытайся, эта миссия заранее на провал обречена, это же Лиса! — Значит, будем собирать тебе портфолио в школу, — качнул головой хоккеист. — Что? — протянула девочка, глянув на брата как на слабоумного. — А вот в школе тебе и расскажут, что, — рассмеялся Шастун — открыто, по-доброму, солнечно. И Попов не мог сдержать такой же широкой улыбки от уха до уха, счастливой, потому что на душе так тепло и хорошо было, будто на улице не золотистая пока ещё осень — а самая что ни на есть весна. Любовь — психическое заболевание. А у психов, как известно, что осень, что весна — обострение. -- Арсений пялился в потолок с таким завидным упорством, будто ничего интереснее во всей палате не было. А ведь было! Самое банальное — на стуле рядом устроился Матвиенко, который отвлёкся всего на мгновение, чтобы откликнуться на сообщение своей драгоценнейшей Бендыч. Куда интереснее сейчас — экран мобильника с несколькими непрочитанными сообщениями от хоккеиста, который сегодня улетал на самолёте из Москвы в Цюрих, на чемпионат любителей, на который команда Шастуна пробилась каким-то чудом и тяжёлым трудом, пока Арсений пытался собрать себя по кускам в больнице. — Ну, всё, я весь твой. Рассказывай, чего довольный такой? Я, может, тоже на потолок посмотрю, а то что-то пока всё по наклонной у меня катится, хоть порадуюсь, — Серёга почесал затылок и задумчиво глянул на свежую побелку. — Выписывают послезавтра, как мне не быть довольным? — Попов сел на кровати, свесил ноги вниз, нащупывая тапочки. — Не принимай на свой счёт, Серёг, но больницы — это пиздец. Не понимаю, как ты можешь тут столько времени проводить. Матвиенко вздохнул, закатывая глаза. — Не принимай на свой счёт, Арсюх, но каток — это пиздец. Не понимаю… — Уловил, — оборвал друга Попов, покачав головой. — Только я же там работаю! Серёга так проникновенно посмотрел на друга, что тот как-то вдруг резко сложил два плюс два и виновато улыбнулся. — Видишь, больницы очень пагубно влияют на мою умственную деятельность! — Арсюх, давай пока ты окончательно себя не закопал, мы эту тему свернём аккуратненько, идёт? — Матвиенко похлопал друга по плечу, оскалившись едва ли сочувственно. — Ты куда намылился? — Идём, ты покуришь, а я воздухом подышу, — Арсений поиграл бровями, подхватил с тумбочки мобильник и сунул его в задний карман джинсов. — Заодно и расскажу. За два дня погода испортилась окончательно — осень вспомнила, что она, вообще-то, слякотная и противная, и перестала копировать август, самобытно затянув небо тучами и залив город дождём. Арсений поёжился в зябком пальто — терпимо, но после тёплого помещения прохладно. То ли дело Серёга — Матвиенко щеголял расстёгнутый, без шарфа, меряя шагами лужи, то ли не боясь заболеть, то ли втайне надеясь. — Антон заглядывал. — Выбил ещё один зуб? — Нет, нет. Я спросить хотел. Ты бы со мной продолжил общаться, если бы я сказал тебе, что я, кажется, в него втрескался? Матвиенко выдал какой-то неопределённый звук — что-то среднее между «блять» и «я знал!». — Ты же говорил мне о том, что различий в постели не делаешь, вроде как я в курсе был, так с чего бы мне?.. — Ну вот и славненько, — Арсений развернулся и зашагал обратно к больнице с чувством выполненного долга. — Эй, скотина, какого хрена? — возмущённо выдал Сергей. — Ты меня с этой мыслью теперь не оставишь одного! — О, ты меня недооцениваешь. Именно так я и сделаю! — хохотнул Арсений, не замедляя шага. — Попов! — Матвиенко закатил глаза и пошагал следом. — Я требую уточнений! Подробностей! И какого хрена вообще, неужели ты и правда действовал по принципу «бьёт — значит любит»? — Нет. Я не объясню тебе то, во что вляпался, Серый, — Арс остановился и развёл руками. — Я не знаю, надолго ли это. Я не знаю, нравится ли мне это. Я только одно сейчас понимаю, — Попов вздохнул. — Я таким счастливым никогда не был. «Ты знаешь, какое счастье быть кому-то нужным?» — Я очень рад за тебя, Арсюх, — Матвиенко улыбнулся и покачал головой. Серёга сунул руки в карманы и выдохнул, выпустив облачко пара, — он же, скотина, и правда не мёрз, ему жарко было. Арсений потёр озябшие пальцы и сунул их в карманы, нахмурившись. — Наконец-то ты понял, что это такое. Некоторым за всю жизнь не удаётся. Потому — какая разница, с кем? — Серёга хлопнул друга по плечу. — Идём, цуцик. А то околеешь на пороге больницы, нелепо будет — жуть. Арсений кивнул, достал из кармана мобильник, читая попутно последнее непрочитанное сообщение. от кого: клюшка >«Жить без тебя я, кажется, могу, но не уверен, что хочу». от кого: нарциссище <«И не мечтай». <«Будем жить долго и несчастливо». от кого: клюшка >«Будем».