5. Светлячок (давно)
15 августа 2017 г., 16:54
Лидия из Асторы, ныне известная под прозвищем Светлячок, стала солдатом не по своей воле. Правильно было бы сказать, что она родилась солдатом. Отец Лидии, сир Лесли, был офицером гвардии и рыцарем князя Асторы. Мать Лидии умерла при родах; дедушек, бабушек и прочих родственников с обеих сторон не нашлось, так что с самого рождения девочку воспитывал отец. Хотя слово «воспитывал» не вполне уместно в этом случае – по большей части воспитание Лидии и стайки таких же солдатских детей, вертевшихся при казармах, заключалось в порке и затрещинах, которые отпускали им родители, когда очередной разгневанный повар, кузнец или лекарь приволакивал к ним их извивающегося и брыкающегося отпрыска, пойманного на месте очередной пакости.
Итак, Лидия выросла при казармах, с самого рождения игрушками ее были всевозможные виды оружия, товарищами по играм – разновозрастные сыновья солдат и рыцарей, а примером для подражания – сами рыцари. В четырнадцать лет Лидия была зачислена в отряд гвардейского резерва – и оказалась там самой младшей, однако практически никому из мальчишек не уступала по силе, росту, умению обращаться с оружием и задиристости. В условиях, когда ты едва ли не единственная девчонка среди трех десятков неуправляемых мальчишек, единственным способом выживания во все времена была необходимость хотя бы раз побить если не всех поголовно, то уж по крайней мере некоторых вожаков. С этой задачей Лидия успешно справлялась и в конце концов завоевала необходимый авторитет.
В дальнейшем, однако, авторитет дал трещину, и причиной стал катастрофический численный перевес юношей над девушками в казарменных условиях. В определенном возрасте Лидия вдруг стала интересна очень многим товарищам по отряду, и в конце концов не смогла устоять перед обаянием одного из них, парня по имени Фаррел, тремя годами старше нее.
Отец даже не ругался. Он сидел за столом, подперев голову руками, и молча грустно смотрел на дочь и Фаррела, стоящих перед ним держась за руки и полумертвых от ужаса.
– Вот оно как, воспитывать дочь без матери, – наконец тяжело выговорил он и потер лоб. – Твои родители знают? – спросил он Фаррела.
– Д-да, сир, – дрожащим голосом ответил перепуганный парень, – я утром сказал им. Отец велел мне идти к вам и просить руки Лидии.
– Руки, – проворчал Лесли. – С руки надо было начинать, а не…– он махнул рукой и поднялся. – Поскольку особого выбора у меня нет, даю вам свое родительское благословение. Завтра я встречусь с твоими родителями, и мы обратимся к командиру гарнизона с просьбой засвидетельствовать ваш брак. А теперь пропадите с глаз моих долой, ибо не пристало рыцарю на глазах у родной дочери напиваться в стельку, бить посуду и ругаться непотребными словами… Эх вы, бедолаги… мелочь безмозглая, демоны вас задери…
Лидия и Фаррел молниеносно исчезли из комнаты.
На время беременности Лидию перевели со строевой службы на вспомогательные работы. Она попросилась в помощники к оружейнику и, пользуясь случаем, постигала премудрости изготовления, улучшения оружия и наложения магических эффектов. Фаррел относился к роли мужа и будущего отца чрезвычайно серьезно, постоянно высказывал оружейнику требования не перегружать Лидию тяжелой работой, чем немало смущал юную супругу – все время, пока тело не стало слишком уж неповоротливым, Лидия втихомолку упражнялась на заднем дворе кузницы с любым оружием, попадавшим ей в руки.
В положенный срок Лидия произвела на свет дочь. Узнав, что родился не сын, она расстроилась, потому что совершенно не желала своему ребенку участи, подобной ее собственной. К счастью, со стороны отца у новорожденной имелись и дедушка с бабушкой, и разные близкие и дальние родственники, поэтому девочка, которой дали имя Ингинн, имела шанс на воспитание, хоть сколько-то подобающее ребенку женского пола.
Когда Ингинн исполнилось двести дней, Лидия вернулась на строевую службу, обратившись, однако, с прошением о переводе в отряд городской стражи, чтобы не отправляться в далекие, длительные и опасные походы. Фаррел остался в рядах регулярной армии, занимавшейся охраной границ княжества, и однажды не вернулся из похода, погибнув в стычке с вивернами. Ингинн к этому времени исполнилось три года.
Лидия сильно сдала после гибели Фаррела. Ей самой было всего-навсего двадцать лет, Ингинн росла таким же неуправляемым ребенком, каким была и сама Лидия, и надежды на то, что девочка может вырасти хоть отчасти похожей на настоящую леди, таяли с каждым месяцем. Родители Фаррела считали, что в этом виновато дурное влияние матери-солдата, и требовали полной опеки над внучкой. Отца Лидии преследовали ранения, он также перевелся в городскую стражу, но и на более спокойной службе его все чаще подводило здоровье.
Но Лидия не зря с самого детства освоила науку выживания в волчьей стае. Добившись денежного пособия за утрату кормильца – княжеского гвардейца, Лидия смогла снять комнату в городе, поодаль от казарм, и нанять няньку для Ингинн – совершенно непрошибаемую пожилую леди из бывших солдат. Та взяла маленького демоненка в оборот – целыми днями заставляла ее тренироваться с оружием, начала учить грамоте, а затем и необходимым для солдата вещам – свойствам оружия, основам боевой магии и лекарского дела. Упорство и сильный характер Ингинн унаследовала от матери – и закономерным результатом оказалось то, что в четырнадцать лет она также была зачислена в отряд гвардейского резерва.
Ингинн во всем превосходила свою мать, как в умении обращаться с оружием, выносливости и силе, так и в упрямстве и боевитости характера. Молодые люди ее откровенно побаивались, что не могло не радовать Лидию, которая и так уже извелась сама и извела дочь причитаниями на тему того, как будет всем плохо, если Ингинн пойдет по стопам матери. Ингинн от души смеялась и успокаивала мать, говоря, что среди «этих молокососов» все равно нет ни одного достойного ее.
В течение следующего года до Асторы стали доходить пугающие слухи о неком моровом поветрии, которое захватывало княжество за княжеством. Причины его возникновения назывались самые разные, симптомы тоже описывались расплывчато, в одном только сходились все рассказчики: пораженные этим поветрием люди постепенно утрачивали разум, да и личность свою, становились агрессивными, никого не узнавали и нападали на всех без разбора. Ходили слухи, что те, кто заражен этой болезнью, носят на теле особую метку, по которой можно отличить зараженного, чтобы держаться от него подальше. Люди стали подозрительно коситься друг на друга, присматривались, перешептывались друг у друга за спинами. Обладателей родимых пятен и причудливых шрамов несколько раз ловили, срывали одежду и били.
На дорогах княжества появились группы и небольшие отряды клириков ордена Белого Пути. Они занимались поисками зараженных и препровождали их в некие лечебницы, о которых тоже ходили жуткие слухи. Ни одного зараженного никто из жителей Асторы пока не видел, но страх заставлял многих срываться с места и устремляться в путь, по большей части в Лордран, где перепуганные люди надеялись найти спасение от заразы.
Потом в одночасье в Асторе начался кошмар. То тут, то там в городе поднимались шум и паника, сначала отдельные люди, а затем уже группы и толпы людей издавали ужасные звуки, бросались на первых встречных, рвали их голыми руками и зубами. Справиться с ними можно было только навалившись скопом или призвав на помощь отряд клириков. На телах безумцев обнаружилась метка проклятия – черное кольцо на груди.
Выяснилось, что зараженных в городе на самом деле очень много, но каждый, кто находил на груди Темную метку, скрывал это до последнего, пытаясь найти исцеление в различных магических ритуалах – или просто надеясь, что все как-нибудь само собой обойдется…
Каждый незараженный житель города начинал утро с того, что с ужасом осматривал собственную грудь и тела своих детей – не появилось ли проклятое кольцо, предвестник безумия и гибели… Большинство из тех, кто не находил на теле метки, спешно покидали город, бросая дома и нажитое добро, надеясь в дороге, в поле – в любом безлюдном открытом месте избежать контактов с зараженными.
Клирики не успевали хватать и увозить заболевших. Княжество пустело на глазах. Столица – город Астора – обезлюдела и превратилась в заброшенное, полуразрушенное, наполовину сожженное селение. Отец Лидии умер от сердечного приступа, таким образом избежав участи, которая, предположительно, была хуже смерти.
Касательно отмеченных Темной меткой выяснилась одна ужасающая подробность – зараженные проклятием становились немертвыми, или Нежитью – будучи убитыми любым способом, они возрождались в определенных местах – возле костров, горящих без дров и иного топлива, на человеческих костях, с торчащими из пламени витыми мечами. Эти костры появлялись то тут, то там, вызывая еще большую панику у людей, считавших такие места особенно опасными и проклятыми. С каждой смертью и возрождением немертвые все больше и больше теряли человеческий облик, в итоге безумие поглощало их полностью, они теряли человечность и становились опустошенными – Полыми.
Большая часть солдат гарнизона разбежалась, часть заразилась и была увезена клириками в неизвестном направлении. Лидия с дочерью и нянькой покинули город и около трехсот дней скитались по пустеющему княжеству, прячась от людей и полых, а также и от клириков. В своих странствиях они прибились к группе беглецов из другого города княжества Астора – Эритейна. Предводителем группы был рыцарь лорда Эритейна – сир Брандон. Жена сира Брандона, осмотрев тела новоприбывших, засвидетельствовала отсутствие у них Темной метки, и путники были приняты в отряд.
Сир Брандон пояснил Лидии, что они направляются в Лордран, но не в города, от которых в нынешние времена лучше держаться как можно дальше, а в леса, окружающие Анор Лондо. Там обитали Лесные Охотники – орден, возглавляемый Альвиной, магическим созданием, имеющим внешность крупной кошки. Альвина и ее воины, по слухам, обладали магией, позволяющей как можно дольше избегать заражения проклятием Нежити. Брандон и его верные соратники собирались просить защиты у Альвины в обмен на свои клинки, службу и верность.
Группа состояла из пятнадцати человек. Передвигались они только по утрам на рассвете и в вечерних сумерках. На ночлег останавливались, находя надежные укрытия, днем также прятались, избегая встречи с любыми путниками – как с людьми, так и с нежитью и тем более с клириками. Из-за постоянного поиска укрытий перемещение было медленным, зигзагообразным, часто приходилось двигаться, временно удаляясь от цели.
Прошло примерно четыреста дней со дня побега Лидии и Ингинн из Асторы. Остановившись под прикрытием нагромождения гигантских валунов, среди которых журчал ручей с относительно чистой водой, путники разбили палатки и принялись устраиваться на ночлег. Лидия, укрывшись в их с Ингинн палатке, сняла кожаный доспех и рубаху и вдруг застыла, прижав правую руку к груди, а левую бессильно уронив на колени. На груди, на бледной коже проступали очертания проклятого кольца. Заражение…
В голове зашумело, навалилось невыносимое оцепенение, как будто дыхание самой смерти коснулось лица. Но тут сквозь ужас и отчаяние пробилась мысль – нужно защитить спутников и особенно Ингинн… Лидия торопливо натянула чистую рубаху, а грязную, скомкав, положила возле своего развернутого одеяла. Выглянув из палатки, она окликнула Ингинн и сразу же юркнула обратно, не в силах смотреть в лица остальным.
Ингинн влезла в палатку и тревожно посмотрела на мать. Лидия улеглась на одеяло, свернувшись в комочек.
– Мам, ты в порядке? – обеспокоенно спросила Ингинн, пододвигаясь ближе к матери. Лидия непроизвольно попыталась отшатнуться, но сдержалась, чтобы не пугать девушку.
– В порядке, в порядке, насколько про нас всех можно так сказать, – вяло отшутилась она и махнула рукой в сторону скомканной рубахи. – Просто устала, полежу немного. Мне в караул после полуночи заступать. А когда стемнеет, я пойду к ручью и простирну одежонку. Переоденься в чистое, захвачу и твои вещички.
– Это хорошо, – обрадовалась Ингинн и стянула рубаху через голову. Лидия с замиранием сердца уставилась на грудь дочери. Следа Метки не было, и Лидия едва слышно прерывисто выдохнула.
– Ну хорошо, отдыхай, а я пойду, посижу с остальными, – сказала Ингинн, натянула чистую рубаху и выскользнула из палатки.
Лидия едва дождалась наступления темноты. Сердце колотилось как бешеное, слезы застилали глаза, в голове словно бушевал лесной пожар. На закате, отчаянно зевая, в палатку забралась Ингинн и улеглась на свое одеяло, пристально посмотрев на Лидию, которая притворилась спящей. Дождавшись, когда дыхание дочери станет ровным и глубоким, Лидия поднялась на одеяле, несколько мгновений печально смотрела на своего ребенка, затем выскользнула из палатки и бросилась в заросли кустарника, окружавшего ручей. Там она выбросила обе рубахи в воду, села под деревом, обхватила себя руками и стала ждать полуночи.
Дождавшись времени начала своего дежурства, Лидия выбралась к лагерю. Ей повезло – на карауле стоял сам предводитель группы. Лидия издалека тихо окликнула его. Брандон резко обернулся, выхватывая из ножен меч, но, увидев Лидию, спрятал его и удивленно произнес:
– Как это понимать?..
– Мне очень жаль, – Лидия говорила, опустив голову и не приближаясь к собеседнику. – Сегодня вечером я увидела на себе Темную метку. Я вынуждена покинуть ваш отряд, но прошу тебя – позаботься о моей дочери. Она чиста, я только что осмотрела ее.
Брандон слушал Лидию, оцепенев, настороженно и печально глядя на нее. Повисло тяжелое молчание.
– Мне очень жаль, что так случилось, – отозвался он наконец. – Ты была нам хорошим товарищем. И я обещаю тебе, что если твоя дочь не заражена, мы препроводим ее в безопасное место… В то место, которое, как я надеюсь, является безопасным.
– Благодарю тебя, Брандон. Я ухожу сейчас, – сказала Лидия. – У тебя не найдется какого-нибудь завалящего меча? Я не могу войти в свою палатку за вещами – боюсь разбудить Ингинн. Пусть она спит эту ночь спокойно… – она не выдержала и отвернулась, прижав ладонь тыльной стороной ко рту, чтобы не заплакать.
– Подожди минутку, – сказал Брандон и скрылся в своей палатке. Через пару минут он вынес прямой меч в ножнах, простой кожаный доспех и наполовину заполненный заплечный мешок. – Жена отдала тебе свой запасной доспех, – сказал он, опуская принесенное на землю и отходя в сторону. – Он должен быть тебе впору. И собрала немного еды тебе в дорогу.
– Спасибо тебе, – сказала Лидия, – спасибо всем вам за помощь и поддержку. Я очень надеюсь, что не навлекла на вас беду… А теперь прощай… – она повернулась и двинулась было в заросли, по направлению к ручью.
– Постой, – нерешительно окликнул ее Брандон. – А если…
– Что?..
– Ты же понимаешь, – медленно и явно нехотя проговорил Брандон, – что поскольку вы с Ингинн постоянно жили в одной палатке… – он осекся и замолчал.
– Ты имеешь в виду – высока вероятность того, что она тоже заражена?..
Брандон печально кивнул.
– Я предлагаю тебе пока не отдаляться от нашей группы на большое расстояние, – проговорил он, – я попрошу жену понаблюдать за Ингинн несколько дней, и если, упаси боги, на ней проявится эта проклятая штуковина, я дам тебе знак… Тогда дальше пойдете вместе.
– Ты прав, – медленно проговорила Лидия, – я так и сделаю. Может, я еще смогу оказаться вам полезной – буду присматривать за вами издали, – она попыталась улыбнуться, но губы кривились, как от боли. – Лишь бы Ингинн не заметила меня…
– Что мне сказать ей о тебе?
– Скажи все как есть, – устало проговорила Лидия. – Ингинн девочка умная, она все поймет… Но вот здравомыслия у нее может и не хватить, поэтому лучше не говори ей, что я следую за вами. Еще попытается меня каким-то образом найти. А я не хочу… не хочу, чтобы она меня видела такой… – голос Лидии снова предательски задрожал. Она низко поклонилась Брандону и скрылась в темноте.
Лидия следовала за группой еще около десяти дней. Никаких знаков от Брандона не было, и Лидия уже чувствовала в глубине своей леденеющей души надежду на то, что с Ингинн все обошлось. Ее же собственное существование пока тяготило ее не так сильно, как она ожидала. Хотя тело и становилось все более похожим на тело мертвеца (кожа становилась дряблой, постепенно обвисала и покрывалась пятнами и сине-черной сеткой кровеносных сосудов), зато все меньше чувствовались усталость, жара и холод, а также практически пропало чувство голода. Лидия вынуждена была останавливаться на ночлег и дневные привалы, следуя за группой, и в это время забывалась тяжелым сном, но о необходимости принимать пищу она чуть было не забыла, пока не догадалась, что без пищи и воды ее тело превращается в тело мертвеца намного быстрее. Тогда она стала понемногу жевать свои припасы, ориентируясь просто на количество съеденной еды, так как чувства голода и насыщения перестали ощущаться окончательно.
На одиннадцатый день во время дневного отдыха Лидию поймали. Она проснулась от того, что крепкие руки ухватили ее за плечи и рывком перевернули на спину. Два клирика наступили ей на руки и ноги, не давая пошевелиться, а третий бесцеремонно распорол кинжалом завязки кожаного доспеха и рубаху, обнажив синюшную грудь с кольцом Темной метки. Сплюнув от отвращения, клирик поднял левую руку, из нее вырвался слепящий пучок света и ударил Лидию в лицо, как молот великана. Свет померк, и Лидия провалилась в ничто, в свою первую смерть немертвого.
