Мам, я влюбился на войне...

Он приседал от каждого взрыва снаряда. Он танцевал на столах прокуренных солдатней едален, когда случалась удача раздобыть спиртного и разбавить адреналиновую кровь войны горячительным, орал песни, прыгая по-дурацки и размахивая железной кружкой, и оружие в руки брал с таким видом, будто оно его сейчас укусит. Они все были обречены, отрезанные в тылу врага от своих, и этот шумный дурной Тэхен помогал не начать биться головой о стену в истерике, он сам был истерика, он суета и болтливость в концентрате, и каждый из них, все сорок девять человек, грязных, оборванных и полуголодных, они любили последние дни своей приговоренной жизни за то, что в них был Тэхен. Вставали до рассвета и лезли по грязи окопов на охоту, возвращались измученные, раненые, утешали себя тем, что еще хоть пару врагов убрали с пути своих, которых отбросило наступлением назад, но они прорвутся. Их было сорок девять. Неделю назад. Но они запретили себе считать тех, кто вечером не вернулся, слушали низкий надрывный тэхенов голос, вслушивались в слова его песен и молча угрюмо дымили. Тэхен пел про дом, пел про красивых девушек, прятал в глазах на самом дне истерику и душил слезы, считая сидящих вокруг. Каждый раз их становилось все меньше, командир каждый раз перестраивал отряды, заполняя бреши, и, когда тот, чьего прихода Тэхен ждал всегда с замиранием сердца, мрачно вползал в низкое темное помещение, в душе у Кима снова крепла надорванная надежда. Чонгук — он бедовый. Он под пули лезет впереди всех. Он под ребра их принял столько, что похож на решето, и под каждой дыркой может расписаться тот, кому она предназначалась. Он неубиваемый какой-то, выносливый, как конь, реально как конь, у него шея в мыле каждый раз, когда приволакивает с поля боя кого-то на горбу, а сам весь красный от крови, будто из ада только что сбежал. Хотя от ада недалеко. Чонгука штопают, отмывают, обессиленного, он утром опять поднимается и лезет на передовую под звук матов командира и ниток, рвущихся на его ранах. Из сорока девяти отрезанных от своих Чонгук единственный, кто уходил каждый день и все еще возвращается, а Тэхен, он в судьбу не верит, он верит, что есть конец терпению высших сил, и так нагло плевать на маковку смерти Чонгуку больше нельзя… Но Чонгук продолжает. Молча. Без жалоб. Но на Тэхена тоже смотрит, как и все, ночами, тоже живой и страшно, видимо, также, даже если ты терминатор. Он думает, что Тэхен из тех, кто бросает оружие и бежит, как последний трус, при опасности, когда наблюдает, как тот осторожно и будто боясь целится из засады, как кривится каждый раз, попадая, и как боится башку из окопа поднять лишний раз, пока Чонгук чуть ли не по верхам бежит как Рэмбо, шмаляя из двух рук и матерясь почем попало. Он думает, что таким, как Тэхен, в офисе только сидеть и шуршать бумажками, перебирая их своими длинными пальцами, но того, что эти пальцы почти никогда не мажут, у них не отнять. Как и того, что он тоже до сих пор живой. Косится подозрительно, перезаряжая, закусил губу и размазал грязюку по лицу, отчего стал похож на кота с полосатой мордой. Чонгук позволил ухмылке пробраться наружу от этого зрелища, а Тэхен от нее залип и патроны рассыпал по земле, и пока собирал, не видел, что Чонгук еще и смеяться может, беззвучно, но так лучисто и заразительно, что командир, увидев эту сцену, тоже по-отечески хмыкнул. Среди всего этого дерьма, среди войны, крови и грязи, пропитавших их насквозь, последнее, что им осталось — улыбнуться в лицо Смерти, пока она замахивается своей косой и зловеще щерится, издавая звуки свиста пуль и рвущихся снарядов. Первое, что Чонгук бы сделал на гражданке, встретив Тэхена — принял бы за поблядушку и выдрал бы за углом, не спросив имени. Первое, что делает Чонгук, когда Тэхен хрипит под ним, а капитан смотрит с земли мертвыми глазами, он говорит: — Брось меня, придурок. Их было сорок девять две недели назад. А теперь они не добили всего пятнадцать человек, чтобы прорваться, и некому стало добивать, когда их осталось двое, а в снайперке Тэхена ни одного патрона. Зато у Тэхена идут ноги все еще, и Чонгук, да, тяжелый, как танк, но эта недоофисная недошлюшка волочет его упрямо, а у Чонгука перед глазами сцена взрывающейся в трех метрах земли, летящий в воздухе кэп и Тэхен, отбивающий оглушенного Чонгука врукопашку прикладом от двоих. И ведь отбил! Пока у Чона разрывался от звона в ушах череп, пока он орал от контузии и мог только смотреть вокруг, этот тощий полосатый кот дрался, как лев, плюясь кровью разбитых губ и исступленно добивая ножом еще пытавшегося в него пальнуть лежащего врага. Тот пальнул напоследок, но уже в воздух, и это тоже был его последний заряд. — Брось, говорю, сам же подохнешь! — А мы все уже подохли! — Кряхтит под ним Ким, с трудом переставляя ноги. — Сам до наших дойдешь! — Ты тоже наш. У Чонгука осколком распорота нога от бедра до колена до самой кости, и он отлично понимает, что просто помрет от заражения без медикаментов, если раньше не откинется от обескровливания, пытается это втолковать Тэхену, а тот ему втирает про источник в скале неподалеку, про фляжку заныканную и вообще заткнулся бы ты, Чонгук, а то рот зашью. Чонгук отвечает, что он пытался, и раз Тэхену жить неохота, то ему и похрен. И со спокойной душой теряет сознание. Вроде смерть предполагает прекращение страданий, но в его случае, видимо, привилегия для наглых. Потому что больно так, что Чонгук орет раньше, чем открывает глаза. Лежит в одних трусах на скале, ладонь Тэхена зажимает ему рот, а глаза его большие испуганы. — Тс-с. Найдут же! — Ты меня расчленяешь, что ли? — Как раз наоборот. Средства подручные, но уж что есть. Терпи. Вот тебе веточка. Веточка с хрустом ломается в зубах уже через пять минут, когда эта швея-мотористка делает еще стежок сквозь живого скулящего Чонгука. — Твою ж сука мать! — Ревет он задушенно, выплевывая щепки. — Не надо мою мать, она хорошая женщина! — Сука! — Если нас найдут, я тебя тащил и час зашивал зря! Чонгук смотрит вниз, и глаза лезут на лоб. На камне разложены куски какой-то длинной травы, фляжка, пахнущая спиртом, нога тоже пахнет спиртом, все в крови, а половина кривой раны длиной в полторы ладони стянута этими самыми травинками. — Ты на гражданке шаманом, что ли, был? — Ветеринаром. — Охренеть! — Не дергайся, ладно? Вот тебе еще веточек, приятного аппетита. Чонгук вопреки пиздецу и адской боли снова смеется. Невозможный он, Тэхен этот. Рядом плещется водичка, аппетитно журча по камням, Чон поворачивает на звук голову и сглатывает. — Зашью, потом попьешь, — следит за его взглядом Тэхен, — Пусть кровь пока будет гуще. — А потом просто добавим воды? Тэхен сначала не понимает, глядит в смеющиеся глаза и хлопает ресницами. Потом понимает и тоже улыбается. — Вроде того. И очень больно тыкает в край раны, отчего Чон бьется затылком о камень, резко откинувшись от боли. — Блять! — Я тебя очень понимаю, но у меня нет иглы и нет времени, я делаю дырки ножом и сшиваю волокном, причем как могу быстрее, поэтому терпи. — Ругаться-то можно? — Лучше шепотом. Руки Тэхена дико чистые по сравнению с остальным телом, видимо, он их даже спиртом обработал, потому что ковыряется же в живом мясе пальцами, сопит и тревожно на Чонгука поглядывает, тот не понимает, с какого хрена, ведь он молчит же, а потом опять вырубается от накатившей слабости. Приходит в себя уже в темноте, от того, что его умывают ледяной водой. — Чонгук, чтоб тебя… очнись, умоляю… Голос у Кима уставший и осипший, руки, протирающие лицо Чона водой, дрожат и холодные, он сам весь холодный и голый, а Чонгук укутан всеми имевшимися в наличии тряпками и лежит уже не на камне, а на траве. Журчание воды все равно слышно, значит у Тэхена не хватило сил тащить его очень далеко от «операционной». — Зашил? — Ну наконец-то! — облегченно хрипит Ким, и лупит его обиженно ладонью по груди. — Я все еще живой, надо же! — Скоро рассвет, Чонгук… я чуть с ума не сошел… — Тебе надо поспать. — Не могу. Ты… — Я бодр, как после утреннего кофе. Одевайся и ложись. Тэхен бы еще поспорил, но сам понимает, что еще немного, и свалится все равно, поэтому снимает с Чона свои тряпки, натягивает и садится, поджав колени к груди. — Иди сюда. — Чего? — Ты замерз. Я всегда горячий. — Да нормально… — Сюда. Иди. Чогук поднимает руку и ждет. Тэхен мечтал, конечно, в обьятья к нему залезть, но не в таком месте и ситуации. Но покорно ложится рядом, сильная рука прижимает его ближе, и в прохладном ночном лесу становится больше на одного взволнованного Тэхена, от которого сон сбежал с воплями. — Ближе, Тэхен. Ты знаешь, как греться? Чем больше поверхность контакта с источником тепла… — Да знаю я… — В чем дело тогда? Ким тяжело вздыхает, закидывает осторожно свою ногу на здоровую чонову, а руку ему на грудь, прижимается ближе. Чонгук делает вид, что не замечает его волнения, еще крепче обнимает и говорит: — Если не сдохнем, напомни мне рассказать, что я тебя вычислил, как только мы выехали из штаба. Тэхен краснеет в темноте, рад, что этого не видно, а потом догоняет, что Чон и так поймет, как ему сейчас стремно. — И еще, — продолжает Чонгук, — Я считал тебя ссыклом. Каюсь. — Ну спасибо. Тэхен проваливается в сон, согретый чужим теплом и вымотанный донельзя, но просыпается, кажется, уже через минуту оттого, что его трясет. Осознает, что солнце уже давно встало, а трясет не его, а Чонгука, который весь горит от лихорадки. Подрывается, трогает его лоб, покрытый испариной, ругается и шарит в поисках фляжки, раскрывает рану и плещет спиртом, отчего Чон мучительно стонет, не приходя в себя. — Черт… Паника накрывает холодным липким покрывалом, вторя зябкому утру, потому что идти некуда, позади враги, впереди они же, а что по бокам — вообще неизвестно, и Чонгук умрет вот прямо в этом лесу без помощи и лекарств, и сделать решительно ничего нельзя. Обидно до слез, хочется в голос рыдать от бессилия, от злости на эту проклятую войну, на горе, что она несет, рыдать за всех, кого она забрала и еще заберет, за все глаза, которые закрылись навсегда, и за Чонгуковы, которые, возможно, не откроются уже. — Ты обещал рассказать ссыклу, что спалил его! Ты обещал! Если не сдохнем — напоминает голос Чонгука в памяти, и от этого становится еще хуже. Тэхен вскакивает на ноги, ломает ветки, связывает их пучками длинной травы, понимает, что бежать некуда и бессмысленно, но не может сидеть и просто ждать, режет руки, но не замечает этого, размазывает грязным рукавом злые слезы и продолжает. Носилки рвутся с одного бока почти сразу, когда тяжелый Чонгук вроде бы удобно устроен на них так, чтобы две длинные ветки позволяли поднять их с одного края так, чтобы ноги не влочились по земле. Тело грузно валится на землю, Тэхен безбожно матерится и начинает заново, переделывает, снова укладывает, поднимает и тащит. Кажется, держат. Хорошо, что лес не слишком завален ветками. Плохо, что Тэхен не знает вообще, куда идти. Но идет, пыхтя и обливаясь потом, в руки больно врезаются жердины, Чонгук то и дело норовит сползти, приходится останавливаться и поправлять, подвязывать, стараясь не тревожить рану, сочащуюся кровью и гноем из кустарной штопки, волокна еще держат, и Тэхен думает, что надо найти еще один источник чистой воды, потому что скоро они размякнут и придется вскрывать, промывать и зашивать заново, и лучше бы Чонгуку в это время не приходить в сознание… Источник находится через бесконечно долгое и измотавшее Тэхена расстояние, он укладывает Чона рядом с водой и на минуту падает без сил рядом, чтобы отдышаться. Дыхание Чонгука рваное, сиплое, он тоже весь мокрый, только Тэхен от натуги, а он от жара, и единственный плюс в этом тот, что есть надежда, что температура достаточно высокая, чтобы убивать бактерии, но не настолько, чтобы убивать Чонгука. — Держись, слышишь? Ты же сильный! Ты должен держаться! Срезает ножом остатки неразмякших травин и кривится от количества гноя. Но зато рана уже не раскрывается так глубоко, значит внутри схватилась, нужно только не растревожить снова до кости, а вообще повезло, что рана вдоль мышц, осколок будто вошел между двумя, пропахал выше, но не порезал поперек и не задел больших сосудов, иначе Тэхену уже некого было бы спасать. — Ты все ругалась, мам, нафига тебе, Тэхенни, эти собачки-кошки, ну пошел бы в программисты, способный же, нет, дай поковыряться в живых зверюшках, а как тебе кони, а? — разговаривает он сам с собой, чтобы хоть как-то отвлечься о того, как страшно промывать и вычищать жуткую рану, — Например, кони, которые умирают за нас? Вот что бы я сейчас делал, если бы только в проводках разбирался? Если ты там молишься, мам, помолись, чтобы твой сын на этой войне не только хорошо стрелял, а еще и спасти мог. Одного, хотя бы, мам… Последний спирт уходит на то, чтобы хоть как-то протереть пальцы и приступить к зашиванию. Собранные новые упругие травинки — как символ надежды на жизнь, Тэхен берет в руку первую, смотрит на нее пристально, будто мысленно увещевая помочь, и вставляет в дыры от прежних. Когда сделана почти половина, над головой в небе свистит, и тяжелый взрыв гремит где-то неподалеку. Тэхен вжимает голову в плечи от неожиданности, и клянет себя за то, что не услышал самолетов заранее, слишком увлекшись, вскакивает с места и носится по округе, судорожно обрывая ветви с кустов погуще, наламывает целый ворох, возвращается и устилает ими Чонгука, прячется рядом сам и вслушивается, дрожа от ужаса. Самолеты пролетают над ними в ту сторону, откуда Тэхен притащил Чонгука, и новые взрывы сотрясают землю один за другим. Сердце бешено колотится, Тэхен нащупывает остатки травинок возле ноги Чона и продолжает трясущимися руками затягивать рану прямо лежа, потому что тащить и прятать раненого нельзя, не скрепив рану, она разойдется, и все будет напрасно, тут или пан или пропал, и Ким дышит почти в самое мясо, держа в зубах волокна и в панике продолжая сшивать. Чонгук мечется в бреду, мычит что-то неразборчивое, Ким старается сильно не шевелиться, делает свое дело, вяжет узелки, отгрызает края зубами и с силой зажмуривается, когда снаряд падает очень близко и их присыпает землей. — Чертова, гребаная война! — орет он, срываясь в истерику, затянув последний шов и выползая из укрытия, бешено оглядываясь в поисках хоть какого-нибудь схрона. Бежит в одну сторону, в другую, пригибаясь, слышит с той стороны, откуда прилетели самолеты, звук крошащих лес танков и думает, что его сейчас разорвет от страха. К звукам рвущихся бомб присоединяются выстрелы вдалеке, а значит это бой, значит там свои, только им обоим там нечего сейчас делать, их беспомощных просто добьют и всех делов. Тэхен бежит, спотыкается обо что-то в развороченной земле, оборачивается и видит на краю здоровенной воронки булыжник, явно вывернутый из глубины земли взрывом, чертыхается, вертит головой и понимает, что никакого укрытия поблизости нет. Они на совершенно ровном участке леса. — Наши идут оттуда, Чонгук. Говорит он пышащему жаром телу, запихивая его на носилки из последних сил. — Это все, что я могу сделать. Идти туда и надеяться, что нас подберут. И что там нет еще одного боя с обратной стороны. Будто Чон его слышит, ага. Но разговаривать просто необходимо, иначе в этом шуме и грохоте за спиной мозги закипают паникой. Грязный пот стекает со лба в глаза, щиплется и мешает нормально видеть, Тэхен волочет носилки, почти надрывая связки, просто идет на звук, спотыкаясь и путаясь в ослабевших ногах, останавливается вытереть влагу рукавом, моргает и встречается взглядом с тремя парнями с автоматами наперевес. Ноги почти подкашивает осознание, что на них форма врага. Им хана… Тэхен, не сводя с них распахнутого взгляда, медленно опускает носилки на землю, надеясь, что выстрелы пройдут выше Чонгука, и как-то не думает о том, что тот все равно не выживет, брошенный здесь один без сознания. — Они с фланга идут! — орет за спиной голос на родном языке. Тэхен успевает услышать автоматную очередь до того, как пули прошивают его сзади. Падает. Видит, как падают враги, не успевшие в него выстрелить, потом видит над собой обеспокоенное корейское лицо и слышит: — Черт, это наши, народ! И отключается.