Мам, я влюбился на войне...

— Капрал Чон, доложить обстановку! Чонгук резко просыпается от властного голоса, садится на кровати, как по команде, но тут же падает, словив перед глазами звездочки. Голова кругом, сознание путанное, нога пульсирует болью. — Зря вы так, майор… — слышится другой голос, помягче. — Что я зря, так это думал, что этот парень погиб. Но его точно небо бережет, засранца! — Да уж. Ему от войны сильно досталось. — Сильно — это слабо сказано. Ребенок в ней с первого дня. — Он же прямо у побережья жил? — Да. Его городок просто стерли с лица земли залпами с флота. Когда нас прислали туда отражать атаку, он уже три часа как воевал с вылезающими на берег захватчиками. Один. Нашел где-то оружие и отстреливался из-за завалов. — Смелый парень. — Бедовый он, — вздыхает майор, — С тех пор так и лезет на рожон. Почти год уже воюем, и он всегда там, где пекло, и ничем его не удержишь, хоть бы матерью припугнуть, что ждет, так нет… Голос запнулся на полуслове, а Чонгук медленно открыл глаза, окончательно придя в себя. — Докладываю, товарищ майор… — прохрипел он, — Сто тридцать восьмая дивизия уничтожена. Капитан мертв. После контратаки врага часть дивизии в количестве сорок девять человек осталась в тылу противника и две недели совершала диверсии в ожидании подкрепления. Выживших двое — капрал Чон Чонгук и рядовой Ким Тэхен… — Вольно, боец. — Прервал его по-отечески добродушный голос. Чонгук второй раз попытался сесть, теперь уже медленно, протер глаза кулаком и уставился на седеющего мужчину и его спутника, совсем старика. — Здравствуйте, товарищ майор. — склонил он голову, — Товарищ полковник… — Ты представлен к награде, Чонгук. — гордо говорит майор. — Поздравляю, малец, заслужил! — добавляет полковник. — А где Тэхен? Оба мужчины переглядываются, даже не удивленные тем, что Чону плевать на награды, хмыкают. — Жив твой Тэхен. Только не очнулся еще, нашпиговали его немного… — Хочу его увидеть. — Тебе лежать надо. Потом увидишь. Чонгук упрямо пытается слезть с койки, швы на бедре натягиваются, врезаются и причиняют боль, он шипит, но все равно лезет. Коридор полевого госпиталя провожает ковыляющего с костылями Чонгука молчаливыми уважительными взглядами, пока он идет в операционную палату. Там над Тэхеном склонился врач, и Чон даже без медобразования понимает, что он делает, когда держит ладонь тыльной стороной у носа лежащего парня. — Это называется — жив? — спрашивает он резко. — Это три пули в брюшную, — отвечает привычно спокойно врач и смотрит устало. — Нас догнали? — Вас спутали с врагом… — Что? — Ваша форма была настолько грязной, что наши ребята сначала дали очередь, а уж потом поближе увидели нашивки. У Чонгука желваки заиграли на скулах. — Серьезно? Вы серьезно? Нас постреляли наши? — Спокойно, парень. Это война. — Это война с врагом! — Вы были на линии огня! Откуда парням было знать, что по лесу лазают двое выживших, когда всю вашу дивизию уже как неделю считали… Это был голос майора сзади. Чонгук обернулся, сверля глазами и кусая губы. — Вы считали… — Вы были без связи, Чонгук. А тех, кого отбросило назад, давили еще и с флангов подкрепелением. Они тоже умирали. — И вам понадобилось две недели, чтобы прислать подмогу? — Чтобы пробиться, Чонгук. Представь себе кольцо из десяти тысяч единиц солдат и техники, а внутри — две тысячи наших. Даже с воздуха не возьмешь, не швырять же бомбы по своим. Поэтому и брали ближним боем и танками, пока пробились из окружения. А вас… — Нас просто списали. — Чонгук… — Оставили подыхать. — Ты у меня сейчас нарвешься на дисциплинарное. — Может сразу из автомата? Как Тэхена? — Чонгук! Чон угрюмо насупился, опустился задом на стул у койки Тэхена и повис на костылях, внимательно вглядываясь в изможденное лицо. — Вас нашли в десяти километрах от места, где нашли остальных, — тихо говорит врач, — Не могу поверить, что он умудрился так далеко тебя дотащить. А главное — заштопать такую рану с одним ножом и травами… Этот парень реально спас тебя. — Вытащи его, док… прошу… — Я вытащил из него пули. Остальное зависит только от него. Чонгук долго и неподвижно сидит, смотрит на лежащего на белом Тэ, а видит его прыгающим на столе. Парни смеются, называют его балбесом, а потом уходят умирать без сожаления, возвращаются и снова смеются, глядя на него. Потому что Тэхен заразительный, потому что он не хочет сдаваться страху и заражает этим других. Скольких Тэхен прикрыл из своей винтовки. Скольких не успел. Но каждому придал сил на последний рывок, и солдаты, падая под пулями, оборачивались, чтобы увидеть, как он мстит за них из своего укрытия, отстреливая врага точными попаданиями. Из сорока девяти отрезанных от своих только трое были «особыми боевыми единицами». Капитан — подрывник, Чонгук — ветеран боя, несмотря на юный возраст, и Тэхен — снайпер, которому в юности когда-то приспичило стать чемпионом межгородских соревнований по стрельбе. Знал бы он, чем сменятся белые бумажки с десятками в центре — в руки бы оружие не взял. Но он не знал и тренировался до посинения, а потом загрохотало, ему вручили боевую, тяжелую и смертоносную, и погнали на передовую, забрав у рыдающей матери из его комнаты, увешанной плакатами животных и пацифистскими значками… Через четыре дня Чонгук уже ходит без костылей. Через пять у Тэхена, так и не пришедшего в себя, начинается лихорадка и его в срочном порядке увозят в глубокий тыл, в город, потому что в полевом госпитале нет условий для нормальной реанимации. Чонгук бесится. Ему бы Тэхена за руку, и в бой, за победу драться, прикрывать собой, а никак. И сидеть в тылу он тоже не может, пока война там где-то без него косой машет, пристает к майору, добавляет ему новой седины и добивается перевода в авиацию вторым пилотом, потому что бегать в пехоте еще не может, слишком свежие швы. Тэхен приходит в себя после операции через три дня, а врачи ничего не знают о Чонгуке. Новости говорят, что войска почти дошли до границ, что скоро вытурят врага к чертям собачьим, а у Тэхена мир в сером цвете, потому что последнее, что он помнит — как упал возле Чонгука там, в лесу, а потом — ничего и койка эта в больнице незнакомого города. Чонгук звонит в больницу каждый вечер, возвращаясь из полетов, ему говорят, что все в порядке, он спокойно ложится спать, и утром снова воюет. За страну, за свой уничтоженый городок, за то, что у него снова есть кто-то живой, чтобы ради него драться. А потом не получается позвонить несколько дней, а когда да — ему говорят, что Тэхен ушел. — Как ушел? Куда? Воевать ушел — патриотично гордо вздыхает в трубку дежурный врач. Чонгук ищет его среди дивизий города, в котором Тэхена лечили. Ищет «дурного снайпера», передавая наводки от борта к борту, пока меняет их на базах, потом не выдерживает и снова просится в пехоту, а ему позволяют, потому что «хрен с тобой парень, что хочешь делай, дурное ты дитя войны». А потом до их восточного фронта доходит слух, что какой-то чудак на западном в последнем бое шмалял из винтовки прямо в самолеты, и двоих даже сбил, попав в первом случае в пилота, заходившего на разворот, а во втором — изрешетив бак. А потом они победили. Наподдали напоследок захватчикам так, что их жалкие остатки долго еще удирали морем, не оборачиваясь, и гордо возвращались по домам, обвешиваясь орденами и плачущими домашними, встречающими с поездов и самолетов своих вояк. Чонгук стоит у майора в кабинете, перед ним на столе целая шкатулка ненужных ему орденов и ключи от новенькой квартиры. Глаза майора смотрят по-доброму и гордятся им, как сыном, которого у майора никогда не было, зато есть две дочки, и ты заходи к нам в гости, Чонгук, но Чонгук думает только о том, что до сих пор ничего не знает о Тэхене. Официальных списков погибших еще рано ждать, их еще год собирать будут, и что случилось с его спасителем — неизвестно. Майор обещает помочь, делает запросы во все города на ветеринаров до тридцати и говорит Чонгуку верить. Чонгук верить боится и не верить боится еще больше, кипишует почем зря и идет прапором в военчасть, чтобы сделать вид, что война еще не окончена, гонять солдат нещадно и ждать своей личной победы, в которую только — верить. Ким Тэхен. Тэгу. Район такой-то, улица, дом… Числится без вести пропавшим. И фото. Чонгук смотрит в наводку, смотрит на майора и хренеет. — Как так? — Домой не возвращался, значит. — Два месяца прошло! — Знаю, Чонгук. Чон пальцами в волосы, на стул задом, сидит в шоке и панически соображает. — То есть, дома у него были? — Были. — А мать? — Как и ты, ждет. Плачет только. — А вы бы не плакали, если бы вам вместо дочки награды принесли? Майор молчит и поджимает губы. Он прекрасно понимает и ту мать, и Чона, все понимает, но… — Ну что ты хочешь, чтобы я сделал? Взял металлоискатель и сам полез по полям его искать в земле? Чонгук смотрит бешено и сыплет искрами из глаз. — А с чего вы взяли, что он мертвый? — Да потому что девяносто процентов «без вести» потом переходят в списки невозврата! — Я не верю! — Я бы тоже не верил! — Может, он не доехал? — Может. Но для воевавших везде у нас проезд бесплатный, на любом транспорте. — А чем доказать? — Форма, Чонгук. Ее достаточно. — Нас за нашу форму чуть не убили! — Да небось Тэхен твой догадался бы постирать! Не зли меня, парень, я тебе очень сочувствую и понимаю твою заботу о боевом друге, но война кончилась, и все что нам остается — ждать. Не с кем нам за Тэхена воевать. Не у кого его отбивать! Чонгук долго мнется перед домом, не решаясь позвонить в дверь. Так долго, что не сразу замечает женщину, вышедшую из ворот и удивленно посмотревшую на парня в военной форме. Схватилась за сердце, сползла на крыльцо и зашептала еле слышно: — Нет… только не это… нет, умоляю! Чонгук проследил за ее взглядом на бумажку с адресом, зажатую в его руке и опомнился, сообразив, что она могла подумать. — Нет, нет, это не похоронка! Успокойтесь! Она облегченно выдохнула и с трудом сглотнула подступившие слезы. — А кто вы тогда? — Я… я друг Тэхена. Мы в одной роте были. В глазах женщины засветилась надежда, она поднялась и вцепилась в рукава мундира, умоляя войти и рассказать ей все. — Я ведь ничего не знаю! — суетливо разливала она чай, который никому из двоих не был нужен, просто по привычке вежливости, — Его просто забрали, он два раза всего написал из разных мест, а потом — тишина. — Он был нашим снайпером. — слово «был» резануло воздух, но что сказано — то сказано, — Очень хорошим снайпером. — Тэхен всегда побеждал в этих стрелялках… — Он спас мне жизнь. — Правда? — Мне разорвало бедро осколком, а он промывал и штопал его прямо в лесу у родника, а потом тащил на себе. — Мой мальчик… — она зажала рот ладонями и всхлипнула, — Все-таки не зря он врачом стал… — Я искал его все это время, но он как в воду канул. — Ты искал? — Мы потерялись после госпиталя, он ушел на западный фронт, я на восточный, и когда война кончилась, мой знакомый майор запрашивал во всех городах его поиски, но пока его нет ни в одном списке… — Списке? — Их три всегда после войны. Выжившие, пропавшие и… И тут она не выдержала и расплакалась. — Мой бедный мальчик… Он ведь мухи никогда не обидел. Он в ветеринары пошел, потому что очень животных любит, он такой добрый… Даже человека, вот, спас… Твоя мама, наверное, очень счастлива, что ты вернулся? Ох, я ведь даже не спросила, как тебя зовут! — Я Чонгук, госпожа Ким. И я жил в маленьком городе на побережье. Женщина распахнула широко глаза и задрожала. — Это тот, который… — Да. Первая жертва. — Но его же… — Больше нет. — Боже мой… Они замолчали надолго. Мать, потерявшая сына, и сын, потерявший всех. Два горьких одиночества, связанных слабой надеждой на еще одну жизнь, о которой пока ничего не известно. — Я найду его. Если он еще жив, обязательно найду, обещаю. — Я буду молиться за вас обоих, мой мальчик… — Спасибо, матушка. Она проводила его объятиями и мокрыми поцелуями по щекам, шепнув напоследок: — Я чувствую, что он живой. Боюсь, что ошибаюсь, всего боюсь, но ведь не зря столько говорят о материнском сердце? Возвращайтесь оба, я буду ждать, Чонгук!