Reise

И если у тебя нет больше ни одной лестницы, ты должен научиться взбираться на собственную голову: как же иначе хотел бы ты подняться выше? Фридрих Вильгельм Ницше

      Тёплые лучи солнца мягко светили ему в лицо, приятно согревая светлую кожу и заставляя вернуться из царства Морфея в мир суетной городской жизни крупного города. Молодой человек сладко потянулся, прогоняя сон окончательно и безотлагательно, встал и начал без особой спешки переодеваться из забавной сине-белой пижамы в полоску в студенческую одежду. Юноша ловко вытаскивал большие светлые пуговицы из петель, тем самым расстёгивая свой спальный костюм и высвобождаясь из его тёплого плена. Его тело приятно обдало утренней прохладой. Даже летом людям дано ранним утром получать удовольствие перед испепеляющей жарой. Голова молодого человека была ещё свободна от вчерашних разговоров в университете и глупых взрослых газет, которые пестрили наглыми и пафосными заголовками. Надев на своё молодое тело привычный костюм с забавным бело-голубым шейным бантом, юноша спустился вниз, столкнувшись на лестнице с миниатюрной миловидной горничной.        — Enschuldigung Sie, bitte, junge Herr! — девушка как обычно засмущалась и проскользнула между ним и стеной наверх, случайно задев его своей пышной грудью, отчего покраснела и со стыдливым визгом убежала.       Молодой человек усмехнулся. Она ничуть не изменилась за эти десять лет. В отличие от всего того, что окружало его. За это время херр Вильгельм отправился в царство мёртвых, а его жуткое и противное пророчество действительно сбылось: их семья почти сразу переехала в город, продав своё имение. Они отказались от услуг старого отставного майора — мужчина не злился, а отнёсся понимающе. Из всех близких, кто остался с юношей, была эта милая служанка. Она поехала с ними, отказавшись от жалования к великому неудовольствию его матери, которая всё-таки добилась оплаты трудов своей любимицы. За эти десять лет и сам молодой человек сильно изменился. Его тело стало крупнее, волосы гуще, а в глазах появилась противная наигранная серьёзность, что была навязана всеми окружающими, которые требовали этого от него. Хорошие взрослые не улыбаются, они жалуются на политику страны, погоду, обсуждают непонятные вещи и всегда играют театральные шаблонные роли страдальцев и трудоголиков.       Юноша кивнул женщине и, поспешно взяв коробочку со своим завтраком, прошёлся к двери. Сегодня нужно прийти в университет как можно раньше, в связи с этим неприятный вопросом. К сожалению, будущему чиновнику было необходимо присутствовать на подобном заседании, внимательно слушать доклад ректората, с важным видом задавать банальные вопросы, на которые и сам знаешь ответ, а после всей этой мерзости похвалить выступающих преподавателей, сказать им лживые слова восхищения и желания стать таким же. От одних только воспоминаний о том, что ему предстоит пережить, тошнота подкатила к самому горлу, грозясь излиться на пол. Молодой человек взялся за твёрдый косяк двери и на секунду замедлился. Наверное, эта канцелярская работа не для него. Ему всю жизнь предстоит испытывать это кислое чувство страха перед вышестоящими чинами и раболепствовать перед ними, словно червь. От подобных размышлений о собственном незавидном будущем и моральном разложении, к горлу подступил противный комок рвотных масс. Он медленно полз, стараясь пробраться в рот, где от него было бы не так просто избавиться. Голова начинала кружиться. Молодой человек сглотнул и потряс своими золотистыми волосами, прогоняя неприятные эмоции, и быстро выскочил за дверь, пока мать его всё-таки не заметила.       Эта женщина... а ведь когда-то, буквально совсем недавно, она была такой весёлой и жизнерадостной... Из-за всех этих чёртовых происшествий, беспечности своего мужа, от которого уже четыре недели не было вестей, из-за страха за его жизнь, да и просто от тоски эта некогда красивая женщина всего за месяц превратилась в старуху, что не вылезала из дома и всё время плакала. Юноша стиснул зубы. Ему не нравился весь этот цирк. Да, был убит важный человек, да это был, возможно, террористический акт, подстроенный обвиняемыми, но... Даже он, юноша девятнадцати с половиной лет обнаружил в этом событии массу странностей. Приезд в важный день гостя, которого заведомо не желали видеть в это время, поездка почти без охраны по городу, со знанием того, что тебя здесь ненавидят и желают убить. А самым важным и отягчающим обстоятельством являлся договор, согласно которому смерть высокопоставленного гостя великодушно прощалась его отечеством, как будто ничего такого и не было в истории мира. Всего лишь сон. Договор сильно ограничивал свободу и суверенитет несчастной провинившейся страны, отчего та не смогла его принять. В конце концов, лучше проиграть в войне, чем сдаться без боя. И наверху об этом знали. Весь генералитет состоял из довольно умных и образованных людей, которые наверняка предвидели всю эту нелепицу и отлично ею воспользовались. Молодой человек в последний раз посмотрел на мать, продолжавшую сидеть и пытаться найти хоть что-нибудь в газете и не заметившую из-за столь сильной увлечённости даже собственного сына, и, взяв свой завёрнутый в дешёвую бумагу завтрак, поспешно покинул дом, дабы не опоздать на уже успевшее его разозлить заседание.       Как только юноша вышел на улицу, солнце снова предательски ударило в глаза, ослепляя своим пылом и золотым великолепием. День действительно обещал быть удачным. Скорее всего, после заседания занятия пройдут гораздо быстрее, и студентов отпустят радоваться жизни без ноток скепсиса и любимого, особенно херром Винбергом, преподавателем политологии, «Молодым только развлечения на государственной службе и нужны, совсем никакого трудолюбия. Куда мир катится...». Ему подобное казалось очень забавным. Ещё бы! Большинство студентов лично видели, как их «высокоморальные» и «истинно католические» преподаватели ничуть не уступают своим подопечным в предании приятным развлечениям. Единственным отличием между поколениями было то, что старшие были более сдержаны в своих утехах и старались их всячески скрывать «чтобы не уронить лица». Студентам же такой балаган был не особо нужен.       На улице было тепло, даже немного жарковато, из-за чего молодой человек решил расстегнуть верхние пуговицы рубашки. Здесь, пускай и в центре города, людей ранним летним утром почти никогда не бывало. Те, кто работал на заводах, уже давно стояли у станка, канцелярские служащие ещё только просыпались и нежились в своих пуховых одеялах, девушки ещё даже не проснулись после увлекательных ночей и мирно спали в своих розовых спальнях, а дети... Дети, как и многие обычные студенты, ещё только вернулись из летних путешествий и должны были идти на занятия завтра. От такой несправедливости у юноши чуть не свело зубы. Конечно, в будущем им доверят службу великому и непревзойдённому Вильгельму Второму и его потомкам, но... «Чёрт дери Кайзера и того, кто придумал эту мерзость! Если я встану на час позже, это ничего не изменит для мира и Германской Империи, в частности. Зато я буду гораздо лучше исполнять свои обязанности!»— мысленно выругался молодой человек и рассмеялся, тут же замолкая, поймав на себе внимательным взгляд старой фрау, которая явно не разделяла его шуточной брани в мыслях и думала о нём совсем не как о бедном и несчастном студенте, а скорее, как о каком-то Джеке Потрошителе.       Юноша покраснел и, наклонив голову так, чтобы золотая чёлка закрыла лицо, ускорил шаг, чтобы избавиться от ощущения цепкого и пристального взгляда старушки. Конечно, мысленно он понимал, что такой взгляд преобладает у большинства его соотечественников, и он сам его заслужил, но... Ответ на вечный вопрос о том, почему его Германию считают до сих пор грубой и неотёсанной, разрешился для молодого человека самостоятельно. Убедившись, что никто больше за ним не наблюдает, он убрал волосы с глаз и застегнул пуговицы, желая прийти на заседание в довольно приемлемом виде.        — Фри-идрих! — что-то рыжее мгновенно повисло на плечах молодого человека и самым не культурнейшим способом начало жевать его волосы. Юноша устало вздохнул. Он уже знал, кто мог быть способен на такую глупость и подлость. К тому же, такие пронзительные зелёные глаза имел только один человек во всём мире.        — Херр Ранненкампф, — Фридрих стиснул зубы и старался подобрать такие слова, чтобы не обидеть, но хорошенько отчитать своего товарища по университету. В последнее время подобные его выходки начали очень сильно надоедать молодому человеку. — Пожалуйста, слезьте с меня и прекратите жевать мои волосы. Вы уже не глупый младенец, а взрослый студент.        — Сколько раз тебя просить, Фридрих, обращайся ко мне по имени, мы же с тобою такие давние друзья, — херр Ранненкампф обиженно надул свои тонкие розовые губы, но всё-таки спустился на землю и теперь стоял перед юношей во всей своей красе. Это был невысокого роста молодой человек, возраста девятнадцати лет, с настолько рыжими волосами, что даже яркое пламя рождественского камина было несравнимо с этим цветом. Казалось, будто это настоящее пламя бушует в извечно растрёпанных юношеских волосах. Взгляд у этого человека разительно отличался от всех взглядов на Земле. В начале, Фридрих всегда считал его взгляд по-детски наивным, простым и глуповатым, словно это был просто переросший ребёнок, а не молодой юноша. Но стоило приглядеться, как в этом взгляде уже виднелась какая-то тень. Она завораживала, не давая оторваться от этих зелёных глаз. Она проглатывала заживо и медленно убивала свою жертву. После того, как эта тень была замечена, всё наивно-детское поведение, все школьные шутки, всё дружелюбие и любовь, что беспечно раздаривал миру этот человек, превращались в фарфоровую маску лжи и грязи, обволакивая и безжалостно убивая. Фридрих не любил таких людей, но не мог их осуждать. Не имел на это никакого права. Он сам лгал и носил почти такую же фарфоровую маску. Он так же старался прятать свои эмоции, подавлять гнев и возмущения. Он, так же, как и херр Ранненкампф, играл роль будущего верного пса Кайзера, глупой собаки, не имеющей никакого знания даже о собственном будущем. Это ощущение было мерзким. Приступ тошноты снова подкатил прямо к горлу молодого человека. На этот раз сдержать рвотный позыв оказалось очень сложно. Юноша помотал головой, снова выгоняя все свои мерзкие мысли и улыбнулся, глядя на этого лжеребёнка.        — Если Вам, то есть тебе, это так необходимо для общения со мной, я буду обращаться к тебе на «ты», хорошо, Хейден? — Фридрих попытался ответно сыграть в дружелюбие и детство, по которому так сильно скучал в последнее время. Мысленно, где-то глубоко в душе, он всё так же желал вернуться в тот беззаботный период, когда жизнь была так проста и сладка, всё шло своим размеренным чередом. Безусловно, юноша скучал по этому приятному времени, но… Оно уже давно кануло в бездну небытия — туда, куда попадает всё прошлое и никогда не выходит будущее. Детство уже не вернуть, так в чём же тогда смысл этой дешёвой комедии? «В инфантильности и издевательстве», — мысленно сам себе ответил молодой человек и посмотрел на улыбающегося Хейдена. Ощущение того, что ему медленно вскрывают лёгкие, усиливалось. Фридрих вздохнул, дожидаясь ответа от своего товарища по учёбе, и ускорил шаг. Надежда на то, что эту встречу можно избежать и забыть, немного радовала.        — Эй! Убегать от меня — это очень некультурно, Фри-и-иц, — план побега оказался неудачным, ведь буквально через сто метров тяжесть в виде этого большого ребёнка снова повисла у него за плечами. В следующую секунду горячий язык мягко прошёлся по тыльной стороне уха юноши, — Я ведь не хочу от тебя уходить.        Холодная дрожь прошлась по телу Фридриха. Нет. Возможно, кто-то находить такое поведение юноши девятнадцати лет милым и забавным, но не он. Нет. Когда-нибудь херр Ранненкампф доведёт его до сумасшествия подобными непристойными выходками. К счастью, университет уже находился в пяти шагах от молодого человека и его немного ненормального спутника, что заметно облегчало общение и давало, пускай и маленький, шанс на спасение.        — Извиняюсь, что не подождал Вас, херр Ранненкампф. Пожалуйста, примите мои искренние извинения… Вы тоже идёте послушать речь ректора или Вам просто захотелось прийти пораньше? — Фридрих попытался быть вежливым, но осознание совершённой ошибки пришло к юноше слишком поздно. Oh, mein Gott*!        — Фри-и-идрих, — беззаботный голос так и не слезшего с него Хейдена, приобрёл легко уловимые оттенки угрозы. — Кажется, я просил тебя перейти при общении со мной на «ты». Будь хорошим товарищем и согласись с этим. Пожалуйста, — ощущение того, что этот взрослый ребёнок не так прост, усиливалось. В следующую секунду голос Хейдена потеплел: — Да, я тоже иду на заседание. Хочу посмотреть, о чём сегодня они будут нам врать.        — Es ist klar…

***

       — С такой улыбкой тебе точно нельзя появляться рядом с людьми! — громкий девчачий крик раздался на всю аудиторию. Молодой человек с коричневой шевелюрой с визгом отпрыгнул от огромного мужчины с короткими светлыми волосами, который пытался изобразить улыбку - не выходило. Вместо добродушной и непринуждённой эмоции, на устах мужчины появилось подобие оскала, а в глазах — как будто бы издёвка. Испуганный юноша попятился назад и натолкнулся на Фридриха. На лице несчастного появилась радость и торжество. — Херр Лихтенвальд, хоть Вы ему скажите, что улыбка такому громиле не подходит! Точнее, она у него как у Киндеркрампуса**! Я же даже подойти поближе не могу!        — Вы сами попросили меня улыбнуться, херр Голдманн. Я не прав? — тот, кого назвали громилой, убрал с лица свою жуткую улыбку. Без неё лицо мужчины стало более привычным и приятным для Фридриха. Тонкие бледные губы, ледяные зелёно-голубые глаза, напоминающие воды Восточного моря, белоснежная, но как у покойника, кожа, слегка золотистые, как морской песок, волосы и абсолютно лишённое эмоций лицо… Такой вид полностью соответствовал огромному мускулистому телу. Это тело было настолько сильным, что могло раздробить стальную ложку одной рукой. Опасения во время той самой «улыбки» были вполне обоснованными для любого и для Фридриха в первую очередь.        — Когда я просил тебя улыбнуться, я не просил строить ТАКОЕ выражение лица! — херр Голдман всё так же срывался на визг, но теперь в нём появлялись нотки веселья. Лихтенвальд улыбнулся. Этот шаловливый молодой человек был похож на него самого. Только херр Голдман был более раскованным, что почти не сказывалось его работе и учёбе: юноша оставался уважителен и вежлив со своими преподавателями и работодателями. Настолько вежлив, что часто слышал в свой адрес нелестные оскорбления.        — Эй, прекратите уже! Это же совсем не мило! Лучше поцелуйтесь в знак примирения! — Хейден умел разрядить обстановку и примирить совершенно непримиримых людей. Хотя и за счёт своей репутации.        — Никогда.        — Лучше заткни свой рот, чёртов Schwuchtel!        Фридрих с умилением смотрел на этих троих. Они, безусловно, были для него дороги. Частицы новой взрослой жизни. Частицы, за которые он сможет цепляться двумя руками. Частицы, с которыми он вместе будет делать Германскую Империю великой. Как бы смешно это не звучало. Каждый из этих молодых людей имел свои цели и мотивы пробраться наверх. Возможно, что кто-то считал случившееся месяц назад глупой случайностью, а кто-то, как Фридрих, видел в этом прекрасно подстроенную провокацию. Дешёвую трагедию из уличного театра, которую сыграли высокопоставленные люди, еле сдерживавшие свои довольные ухмылки за маской угрозы и враждебности. Лихтенвальд вновь помотал головой. Не сейчас. Пока нет особых поводов для волнений. Это паранойя или шизофрения у него. В остальном мире всё спокойно. Скорее всего, он просто накручивает себя. Именно так и есть. А ему, молодому юноше девятнадцати с половиной лет, такое совсем не к лицу. В его возрасте нужно радоваться и наслаждаться жизнью, учиться новому и развлекаться с красивыми девушками. Тошнота начала отступать, и он уже хотел было остроумно пошутить, но вдруг послышались тяжёлые шаги, и юноши насторожились, мгновенно прекратив свои шуточные словесные баталии. И повод был серьёзный. Херр Айхенвальд медленно приближался к аудитории. После заседания ректората университета и деканата военной кафедры, на которое были допущены студенты некоторых факультетов, «взрослые» остались поговорить без «детишек». И судя по лицу херра Айхенвальда разговор имел довольно судьбоносный характер.        Лихтенвальд сглотнул. Вид мужчины вызывал напряжение. Если это то, о чём все присутствующие подумали, у всей Германской Империи большие неприятности. Значит, тошнота будет усиливаться вновь и вновь. Вдруг юноша заметил на себе слегка удивлённый взгляд Хейдена и посмотрел на свои руки. Scheiss. От напряжения у него начали трястись руки. Молодой человек стиснул зубы и попытался успокоиться самостоятельно. Это просто случайности. Дурацкие случайности, которые не должны заставлять волновать. Послышался скрежет ключа в замке, и Фридрих поспешил зайти в аудиторию вместе со всеми. Не сейчас.        — Успокаивайтесь, не волнуйтесь, разговор будет коротким, — херр Айхенвальд был угрюм и спокоен. Эта гремучая смесь неблаготворно воздействовала на неокрепшие юношеские умы. Перешёптывание, волнение царили в аудитории. Первым дополнительным курсом была политология, что имело саркастический характер. Дождавшись, когда юноши успокоятся, мужчина продолжил: — Как вы уже знаете, месяц назад со стороны Сербии последовал унизительный акт агрессии в сторону наших братьев-австрийцев. Сербский террорист жестоко убил уважаемого херра эрцгерцога, что вызвало возмущение со стороны Автро-Венгерской Империи, — Фридрих стиснул зубы. Память о том событии, о пестрящих газетах и постоянном шёпоте на улицах была ещё свежа. — Но, как вы должно быть знаете, наши народы всегда были самыми миролюбивыми во всём мире, мы — самые добрые люди на Земле, — юношу начало подташнивать от этой речи, — поэтому Автро-Венгрия выдвинула ультиматум предателям, несмотря на ненависть и желание мести за своего наследника, — вдруг голос херра Айхенвальда стал твёрже и громче, сорвавшись на крик: — Но эти позорные свиньи отказались даже от этого! Они настолько самоуверенны, что надеялись отделаться раболепством наших народов, но нет! Никогда, ни один немецкий и австрийский солдат не будут кланяться этим животным! — заметив на себе удивлённые и немного испуганные взгляды юношей, херр Айхенвальд начал успокаиваться и поправил свой воротник. — В связи с невыполнением ультиматума, Автро-Венгрия объявила войну этим животным три дня назад. Наше командование рассчитывало на понимание ситуацией Российской Империей, но она отказалась от этого, поэтому… — глаза Фридриха округлились. Нет. Этого не может быть. Это просто несмешная шутка. Просто сон или дурацкий розыгрыш. Это всё не по-настоящему. Просто игра. Да, игра. Всё хорошо. Всё абсолютно точно хорошо. И он сам спокоен. Да, он спокоен. Комок тошноты предательски подкатил к самому горлу, грозясь вылезти изо рта. Юноша еле сглотнул его и с надеждой посмотрел на преподавателя, надеясь на то, что он не скажет этих жутких слов.       — Германская Империя официально объявляет положение «приготовления к войне», и уже завтра наши славные войска пройдут по площадям Люксембурга!        Надежды имеют предательское свойство рушиться.