Reise

Несчастным или счастливым человека делают только его мысли, а не внешние обстоятельства. Управляя своими мыслями, он управляет своим счастьем. Фридрих Вильгельм Ницше

       Фридрих побледнел. Слова преподавателя больно отзывались в голове. Мобилизация. Военное положение. Это пугало и действовало на него угнетающе. Ещё никогда в жизни он так не боялся. Его отец находился сейчас на вражеской территории и потому был в огромной опасности. В любой момент старшего херра Лихтенвальда могли схватить и зверски расстрелять, как вражеского шпиона, наплевав на то, что это обычный торговец. Комок тошноты попал в самый рот юноши, требуя выхода наружу. Мужественно сглотнув его, молодой человек попытался держать себя в руках. Он не может проявить слабость перед другими.        — Итак, юноши, уже сегодня к вечеру вам необходимо будет стать добровольцами нашей славной армии, — голос преподавателя выражал всю его воинственную гордость. Гордость за страну, чьи дети будут погибать в угоду своему Кайзеру. Гордость за вычурно-пафосное величие страны заводов и машин. Гордость за то, что никогда не принадлежало ему. Молодого человека вновь начало подташнивать от осознания этой мерзкой действительности. Грязно, грязно, грязно! Скверно, скверно, скверно! Мерзко, мерзко, мерзко! Юноша не хотел касаться и пачкаться в этой гнили, что в мгновение пропитала аудиторию. Каждого из студентов окатила её скользкая и липкая волна, будто помоев. Пока преподаватель пафосно и высокомерно прославлял Рейхсвер, пока пылал ненавистью ко всему «не немецкому», все молодые студенты смотрели на него стеклянными глазами. Все понимали, что, если они хотят достичь чего-то во взрослой жизни, нужно идти воевать. Нужно становиться кайзеровскими псами, что слепо верят своему благочестивому Императору, фанатиками, что верят и преданы своей идиотской идеи, убийцами, что лишены понятий о морали. Идеальная картинка, при условии безнаказанности всего. Но было одно мерзкое условие: готов убивать, готовься к ответным мерам. Готовься быть побеждённым, если окажешься не настолько хорош для своей Империи. Готовься, что армия контрнаступления уничтожит всё то, что тебе дорого, ради мести. А самое главное, готовься быть убитым. Никто же из этих молодых людей не хотел умирать. Никто не желал гнить в гробу под толщей земли. Все они хотели жить и получать удовольствие.        — Помните: вы все, все до единого, вы все самые лучшие! Вы достойны быть господами над этими неблагодарными животными! Вы достойны всего самого лучшего! Каждый из вас должен гордиться своим происхождением! Каждый... — из-за излишней пылкости своей речи херр Айхенвальд закашлялся, ибо его горло совсем пересохло. И это случилось очень не вовремя. В воцарившейся тишине аудитории отчётливо прозвучал наивнейший вопрос Хейдена, адресованный его лучшему другу:        — Никки, а что такое «военное положение»?       Херр Айхенвальд вмиг побагровел от злости. Глаза мужчины сверкнули жутким огнём. Он медленно начал приближаться к студенту. Но юноша даже не думал сжиматься или извиняться перед фигурой преподавателя. Он спокойно продолжал сидеть и по-детски улыбаться, явно не подозревая о грозовых тучах, чьи гром и молния должны были обрушиться на его рыжую голову.        — Вы что-то хотели, херр Айхенвальд? — привычные наивная улыбка и глупый вид тут же обернулись для всех прекрасно обнажённым глумлением и нескрываемой издёвкой над учителем, — Я что-то не так сказал?        — Ты...—мужчина приблизился вплотную к юноше и громко закричал, обдавая его горячим внутренним дыханием и слюной: — Ты бесполезен! Чёртов бесполезный ребёнок! Как ты вообще смеешь задавать такие вопросы в этой аудитории и в это время?!        — Разве я спросил о чём-то плохом? Просто любопытно стало... — Фридрих молча продолжал наблюдать за этим маленьким спектаклем. Хейден не знал стыда и совести. Он никогда не испытывал этих чувств, поэтому так легко играть в наивного ребёнка. Лихтенвальд вздохнул: имел бы он такую возможность возвращаться в свои детские годы, возможно, он никогда не жил бы этой омерзительной реальной взрослой жизнью. Она была слишком сложна, чтобы приниматься всеми, как должное.        — Можете идти отдыхать и обдумывать своё поведение, я слишком устал, чтобы что-то рассказывать, — херр Айхенвальд наконец-то сдал и, вернувшись к своему почётному месту, устало лёг в кресле. Этот мужчина был глубоко несчастен в своей жизни. Каждый день он был вынужден общаться с глупыми и бесполезными студентами, объяснять простые, для него, вещи и выслушивать от всех о том, какой же он плохой человек.       Фридриху было искренне жаль его, но изменить он всё равно ничего не мог. Поэтому попрощавшись, молодой человек вышел из университета и отправился бесцельно бродить по городу. Ему не хотелось возвращаться в наскучивший дом, утешать мать, видеть бесчувственную Мари и просто страдать там. Он не желал, чтобы близкие ему люди видели эти муки серой совести и задыхающегося ума. Он не видел смысла, чтобы рассказать кому-то из них о том, что он думает обо всём этом. Фридрих не хотел общаться ни с кем из своих товарищей, потому что чётко знал: они испытывают тоже самое. Конечно, он мог сходить в какое-нибудь пагубное местечко, сделать там всякие грязные и тошнотворные вещи, не рискуя быть узнанным, ведь никто из его окружения такие заведения не посещал. Но делать этого почему-то вовсе не хотелось. Не хотелось быть пьяным в одиночестве или среди незнакомых и чужих людей. Не хотелось обнимать и целовать незнакомых грязных женщин и наслаждаться их тёплыми телами. Он никогда не хотел всего этого по-настоящему. В такие минуты ему больше казалось, что гораздо проще было бы просто умереть. Воткнуть себе нож в горло, повиснуть в петле, выстрелить в висок из револьвера, прыгнуть с моста в тёплую воду и утонуть... Способов лишить себя жизни всегда имеется много в наличие: выбирай любой и вперёд. Но умереть означает исчезнуть. Исчезнуть означает потерять всё. Все труды после смерти становятся напрасными, мечты рассыпаются окончательно на осколки и проваливаются в небытие вместе с несчастной самоубийцей. Смерть — это всего лишь переходное состояние, но не выход. После смерти нет ничего кроме тьмы и холода.       Лихтенвальд поёжился. И куда его завели мысли и ноги? Вместо тёплой кофейни или материнского дома он стоит на железнодорожном вокзале и беспристрастно гипнотизирует рельсы. Видимо, всё-таки нужно будет обратиться к врачу. Дальше так жить просто невозможно. Мысль о том, что в один момент он сам, незаметно даже для себя, выблюет свой завтрак и покончит с собой, наводила на него холод и страх. Юноша тяжело вздохнул и посмотрел на яркое голубое небо. Самоубийство — это слабость, он это хорошо знал и презирал тех, кто боготворил это явление, но оно было довольно манящим и соблазнительным, ведь... Пара минут мучений и полная свобода, разве не сказка? От мысли об этом нога юноши сама сделала тот самый решающий шаг на пути к решению всех его проблем...       — Так ведь и погибнуть можно, малыш... — знакомый голос прозвучал над самым ухом юноши, а крепкие руки ловко схватили его за талию, вытаскивая на платформу. Юноша оглянулся. Спаситель улыбался своей обычной тёплой, но немного хитрой, улыбкой, довольно ухмыляясь и смотря на своего бывшего воспитанника. Фридрих не мог скрыть своего искреннего удивления и переполняющей радости.       — Херр Бёрнер! — молодой человек кинулся на шею мужчины и уткнулся лицом в его широкую и крепкую грудь. В нос ударился давно забытый запах горячего солдатского тела и табака. Юноше казалось, что всё это было так давно, что он был и сам не уверен, было ли это вообще. Что-то внутри говорило, что это уже прошлое, а что-то, что будущее. Молодой Лихтенвальд не хотел отпускать своего старого учителя от себя. Он желал стоять так рядом с ним всю вечность, не упуская ни мгновения, и вдыхать этот успокаивающий запах. Запах, что вернулся из далёкого счастливого детства. Времени, когда всё было очень хорошо. Фридрих поднял свои небесно-голубые глаза, что были полны уважением и обожанием, на их предмет, херра Бёрнера. Юноша хотел поделиться с ним всеми теми переживаниями, что привели его сюда, но прежде чем он успел хоть что-то сказать мужчине, тот схватил его за подбородок и, поцеловав в нос, нежно прошептал в самое ухо, поднимая лицо юноши:       — Я тоже скучал, Фриц. — вдруг рука майора повернула голову молодого человека в сторону какой-то пожилой женщины, что прожигала их двоих взглядом своих тёмных глаз. — Видишь её? Не думаю, что она и остальные понимают наши с тобою дружеские чувства, как учителя и ученика, как они есть...       Юноша обильно покраснел, представив, что о них подумала эта миловидная старушка. Он тут же захотел подбежать к ней и извиниться за всё то, что они тут сделали вместе с херром Бёрнером.       — Эй, Фриц, теперь это выглядит совсем жутко, прекрати на неё так пялиться, будто убить собираешься, — мужчина усмехнулся в свойственной только ему одному манере и по-дружески похлопал своего бывшего ученика по спине. Фридрих измученно вздохнул. Раньше никто не видел в их отношениях чего-то ненормального и пошлого. Самые настоящие дружеские отношения юного ученика и его взрослого учителя. Раньше все считали херра Бёрнера идеальным преподавателем, что с заботой обучает милого малыша, заменяя ему часто уезжающего отца. Теперь всё было иначе. Всё действительно менялось, становилось другим. Видимо, жизнь и вправду не может замереть хотя бы на мгновение и подло заставляет тебя существовать дальше.       — Ну, не дуйся, малыш, я не собирался тебя обижать, — херр Бёрнер ласково потрепал волосы юноши и приблизился своими губами к его настолько близко, что они чуть не соприкоснулись. Мужчин успел ловко ухватить молодого человека за талию и прижать к себе, тем самым сокращая дистанцию на минимум и не оставляя молодому человеку ни единого шанса к побегу. Фридрих обильно покраснел. Действия бывшего преподавателя теперь ощущались совсем иначе. Прикосновения и поцелуи не были уже такими успокаивающими и безобидными, как в детстве. И Фридрих знал, что его отставной майор это прекрасно понимает, отчего и старается увести театр их действий подальше и любопытных взглядов прохожих. — Как насчёт того, чтобы переместиться куда-нибудь в другое место для дальнейших разговоров, Фриц? — херр Бёрнер хитро прищурился и наконец-то даровал ему свобод. — Я ведь знаю, что у тебя много вопросов ко мне, так что можем сейчас зайти в какой-нибудь уютный кабачок и пропустить пару массов хорошего пива... Что скажешь?       Юноша вновь покраснел. Хоть тошнота и прошла, а жизнь вновь засияла всеми цветами радуги, желания идти сейчас, после занятий, куда-либо с этим человеком у него не было. К тому же, мама и Мари наверняка будут волноваться, если не дождутся его к обеду. Конечно, он мог позвать херра Бёрнера с собой, но молодой человек не знал, что из этого выйдет и что скажет бывший учитель на такое предложение. Он может и отказаться, не желая говорить при других людях. Фридрих не знал о чём предстоит разговор, но плохое предчувствие сидело рядом с ним и чётко шептало в самое ухо свои мысли по этому поводу.       — Херр Бёрнер, мы можем встретиться позже? Мне нужно зайти домой и предупредить маму и Мари, что я буду отсутствовать и им не о чем беспокоиться. — юноша говорил тихо, с почти незаметной мольбой в голосе, надеясь на понимание бывшего преподавателя.       — Да, конечно, Фриц, ничего страшного, — херр Бёрнер мягко потрепал золотистые волосы юного Лихтенвальда и, ловко развернувшись на каблуках, зашагал в противоположную сторону, оставляя молодого человека в полном недоумение, без малейшего понимания ситуации и возможности их разговора. — Ах, да, Фриц, — успев пройти несколько шагов херр Бёрнер наконец-то понял это и, улыбнувшись своей прекрасной и хитрой улыбкой, что была свойственна только ему, сказал: — встретимся сегодня в восемь часов вечера, в кабаке «Три бабочки», — и, погрозив указательным пальцем, добавил: — не опаздывай....