Reise

Раньше я не понимал, почему не получаю ответа на свой вопрос, сегодня не понимаю, как мог я думать, что можно спрашивать. Но я ведь и не думал, я только спрашивал. Франц Кафка. Размышления об истинном пути

      На часах было около двенадцати, когда Фридрих отошёл от сборного пункта, расположенного в здании, ещё вчера бывшего храмом знаний и наук. Это означало лишь одно. Всё начинало меняться, становится другим. Университеты, ранее с гордостью и пафосом готовящие своих студентов к карьере политиков и чиновников, теперь отправляли их на фронт, как выразился один из преподавателей, херр Лангер: «Творить историю». Но что-то глубоко в душе подсказывало юноше, что эти слова — самая настоящая ложь. «Историю делают сильные мира сего, а удел солдата — внимать им». Так говорил дедушка Вильгельм. Почему-то его образ снова всплыл в памяти в столь неподходящий момент.       —Херр Лихтенвальд, Вы тоже согласились на это? — херр Голдман незаметно подошёл сбоку и встал аккуратно рядом. В лучах полуденного солнца буковые волосы красиво обрамляли задумчивое и усталое от тяжёлых дум лицо. Глаза были мутными и выражали лишь внутреннюю апатию. Он тоже не знал ничего о правильности своего решения. Лихтенвальд кивнул в ответ на вопрос. Да, он тоже отправляется туда в качестве добровольца. И тоже не знает ничего о своей судьбе.       — Я сегодня рано ушёл из дома, не хотел, чтобы мать и тётя прознали об этом, — молодой человек стыдливо замялся и угрюмо переминался с ноги на ногу, начав исследовать странные узоры плитки у себя под ногами; он принял кивок за ответ. Вдруг последовала грустная усмешка, он поднял грязно-оливковые глаза и с сарказмом добавил: — Они мне вчера запретили из дома выходить, говорили, что если уйду солдатом, то я больше им не кровь. — сказав это, он кажется почувствовал какую-то ошибку в столь сильной открытости и поспешно ещё сильнее вжался и опустил голову: — Извините за фамильярности.       — Ничего, бывает, — Фридрих хотел сказать было что-то более ободряющее, посочувствовать другу и как-то помочь. Но вырвалось лишь заученное с детства. Опять. Он поморщился. Мерзко. Вчерашний ком тошноты снова появился в горле и попытался вылезти наружу. Его склизкое тело противно засело в горле и обволакивало как туча заволакивает небо, медленно поглощая солнце. Чувство собственной беспомощности и безысходности заполняло всё нутро, подталкивая массу ко рту. Утром он ничего не съел кроме злосчастного куска белого хлеба и стакана воды. Теперь даже эта скромная трапеза доставляла ему страшные мучения.       — Привет, Фри-и-и-ц! — хорошо, что, хотя бы у Хейдена было замечательное расположение духа и он весь светился от какого-то непонятного для Фридриха счастья. Даже в зелёных глазах сегодня не виделось никакого подвоха — только безудержное веселье. Его же спутник был как обычно мрачен и безразличен ко всему . Николас стоял рядом с юношей и холодно смотрел на присутствующих. Казалось, что ему было плевать абсолютно на всё — на развязавшуюся войну, на толпы людей вокруг себя и шум нескончаемой суеты добровольцем. Ни что не могло смутить его — взгляд всегда оставался холодным словно лёд. Порой молодой фрайхерр тоже хотел быть таким — спокойным и безучастным ко всему. — Чего это вы вдвоём тут грустите? — озорной голос херра Ренненкампфа вывел его из прострации. Нужно держать себя в руках — постоянное бегство от реальности в такое время ни к чему хорошему не приведёт. И вдруг в крышку сегодняшнего гроба был забит последний стальной гвоздь: — Нужно же радоваться!       Радоваться... Чему? Скорой смерти, что подарит ему столь желанное излечение? Навечному расставанию с матерью? Вчерашнему обещание, которое никогда не сбудется? Чему? Есть разные люди, ищущие смерти. Первые ищут старуху из-за жестких жизненных позиций, вторые из безобидной шутки, третьи из-за внутренних слабостей, четвёртые от горя... Он тоже искал её, искал всем сердцем, мечтая поскорее облегчиться. Но после вчерашнего это желание исчезло и слова Хейдена, которые ещё накануне вызвали утвердительный кивок, сегодня звучали как надругательство над жутким словом «война». Интересно, что тот понимает под ним? Действительно не знает, или же осознанно издевается вновь? Фридрих не знал этого и ненавидел как и любой человек ненавидит всё неизвестное. Ненавидел эти шутки, когда хочется исчезнуть из трижды проклятой реальности и вздохнуть полной грудью. Ладонь сжалась в твёрдый кулак от негодования. Белые зубы заскрежетали, сдерживая колкости и злобу, что пока ещё были в гортани.       — Чему ты тут радоваться собрался, придурок?! Что тут, блять, радостного?! — херр Голдман был первым, кто потерпел позорное поражение в борьбе с самим собой. Фридрих отдал ему за это должное — он высказал вопрос, мучающий его в той самой форме, в которой сам боялся сказать. В экспрессивной и живой форме, которая звучала искренне, располагающе, а не дотошно-формально. Но даже это не убило радости Хейдена, юный Лихтенвальд видел в его зелёных глазах преподавательское непонимание, словно это была не грубость, а одна из аксиом Пифагора, сказанная учителем-Ренненкампфом глупым учениках начальной школы.       — Война — это ведь весело! Только представь, сколько всего ты узнаешь нового и интересного! А если ещё и хорошо постараешься.., — голос юноши стал вкрадчивым, словно у змея-искусителя, что подползал к невинной Еве в райском саду. Он внимательно смотрел на своих товарищей, словно закидывал им на шеи петлю, которой собирался удавить. Удавить сомнения в принятом решении: —... можно получить много-много наград и какую-нибудь должность, например, стать главой самого Парижа!       — Ты идиот или просто прикидываешься? — херр Голдман почти процедил это сквозь зубы, словно спрашивая «собрался умереть?». Пыл его к этому времени значительно утих. Фридрих знал, что тот никогда не верил в эту святую детскую наивность до конца. Как и никто в их круге. Хейден был неоспоримо порядочным, добрым, милым... Но именно с его детских уст срывались те самые фразы, которые поселяли в сердцах остальных сомнения в завтрашнем дне и себе самих. Это всегда явственно отталкивало людей от него, Лихтенвальд тоже был в их числе. Он боялся оставаться с этим взрослым ребёнком наедине. Боялся любых слов, сказанных им. Боялся самого Хейдена и его немигающих зелёных глаз, способных пробраться под рёбра и разорвать все внутренности в клочья.       — Почему вы все вечно такое спрашиваете? Это же неприлично! — от приторной наигранности уже начинало подташнивать. Фридрих не знал, где здесь шутка, а где ложь. Сегодня каждая фраза казалась ему двойственной, многозначной и ответ на неё мог изменить абсолютно всё в его жизни. Страх сковал тело и он посмотрел на шута. Улыбка до ушей, спрятанная под маской удивления. Зелёные глаза, словно у кошки, продолжали попытки забраться в самое нутро и выжечь всё дотла.       — Херр Ренненкампф, Вы прекрасно знаете, что многие сейчас волнуются, для нас добровольный призыв не значит счастья, мы беспокоимся о неизвестности наших судеб... — хочешь заставить пустослова замолчать — начинай пустословить сам. Железное правило, усвоенное от херра Бёрнера, действовало и сейчас. Но Хейден был не настолько глуп, чтобы принять подобное. Лихтенвальд знал это и ничуть не разозлился, когда тот его бесцеремонно прервал. Даже был скорее благодарен за это.       — И что? — уголки розовых губ дёрнулись в пугающей мягкой улыбке и глаза сверкнули недобрым огнём: — Ваша трусость — не оправдание. Поучитесь выдержки у Никки. — тонкая рука скользнула по грубой коричневой ткани пиджака, голос юноши вмиг стал вкрадчивым: — Никки, ты же не против побыть примером?       Николас помотал головой. Он очень редко разговаривал и старался экономить слова. Эта полярность поражала Фридриха. Они были абсолютно разными, словно волк и овечка. Их не связывало ничего, но они всё равно держались вместе в трудных ситуациях. Он знал Хейдена ещё с юношеской гимназии, когда они учились в одном классе вместе с херром Голдманом. Но Николаса Нордберга они узнали лишь в прошлом году в университете. Точнее, просто приняли факт того, что будут с ним учиться. Все студенты. Кроме Ренненкамфпа. Тот всегда имел удивительную способность сближаться с теми, кого следовало бы избегать.       — Странные вы, — херр Голдман скептически фыркнул и, скучающе оглядев шумную толпу, бросил: — Может быть, отойдём хотя бы? А то чего как курицы топчемся под ногами...       Фридрих согласно кивнул и пошёл за ним следом в сторону узких переулков, лишённых всякой жизни в будничный полдень. Лишь и поздним вечером расцветает, подобно цветку, центр Берлина. Лишь после заката можно увидеть всё его истинное великолепие. Толпы молодых девушек, что выходят с заводов вместе со своими мужчинами, и идут, одетые в грязное тряпьё, в какой-нибудь кабак, где пьют и придаются плотским утехам. Усталые рабочие поют нескладные песни о всём, что окружает их — о небе, о солнце, об угле, о лугах, о городах, о своих любимых... Все они счастливы, хоть и бедны. Сердце больно кольнуло. Что будет, если сейчас немецкий народ не покажет свою силу всего этого не будет? Что будет, французы, англичане, сербы, русские, американцы и прочие лицемеры войдут в их города и уничтожат мир не только зажиточных, опасных людей, но и простых бедняков? Что будет с миром всех его близких, если он трусливо сбежит сейчас? Фридрих сглотнул. Он всегда слишком хорошо умел делать выводы для себя и здесь такой был один. Если хочешь сохранить своё — отбирай чужое.       — Нет, ну ты его видел?! Война ему, видите ли, весёлая! — бурчание херра Голдмана раздалось над самым ухом, чуть ли не оглушая. Юноша отстранился от товарища и кивнул. Может быть, истина и ясна, но говорить подобное на площади... Хейден всегда был безрассуден. Слишком безрассуден для этого мира.       — Возможно, он скрывает под этим своё волнение? — предположил молодой человек и поспешил тут же добавить: — это всего лишь моё скромное мнение...       — Наверное, это так и есть, херр Лихтенвальд. Не хочу верить, что мой сокурсник — сумасшедший ребёнок, — херр Голдман мягко улыбнулся и, посмотрев на наручные часы, громко зашипел, моментально разворачиваясь в обратную сторону: — Чёрт! Мы уже опаздываем!       Фридрих кивнул и побежал следом за ним к железнодорожному вокзалу. Поезд ждать не будет.